Книга Не на ту напали, страница 29 – Людмила Вовченко

Элеонора выскользнула наружу, закрыла дверь без звука, прижалась спиной к холодному камню стены и впервые за весь день вдохнула по-настоящему свободно.

Воздух пах мокрой землёй, дымом из трубы, навозом, прошлогодней листвой и далёкой водой.

Ника… нет. Элеонора.

Элеонора стояла под чёрным небом в чужих башмаках, в слишком большой куртке, с больной ногой, с чужим дневником за пазухой и украденным у собственной кухни куском сыра в кармане.

И была свободна.

Пока ещё ненадолго. Пока ещё страшно. Пока ещё не до конца. Но всё же.

За домом скрипнула ставня. Где-то залаяла собака. В окне наверху мелькнул свет.

Она пригнулась и, стиснув зубы, двинулась вдоль стены к сараям, туда, где темнота была гуще.

Сзади остался дом.

С его потёртыми коврами, позолотой, облезшей до дерева, с холодным взглядом Августы, с красивым лицом Генри и пустотой за этим лицом.

Элеонора не обернулась.

Ни разу.

Потому что если женщина однажды уходит из такого дома — ей не надо смотреть назад. Там не любовь. Там привычка жрать её жизнь с серебряной ложки.

Она шла медленно, почти ковыляя, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в бедро и ребра, как башмаки цепляют сырую землю, как ветер лезет под кепку, принося запах дыма и весенней ночи.

У калитки сада она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

И тихо, почти с нежностью, сказала в темноту:

— Ну что, Элеонора. Не на ту напали.

Глава 4

Утро оказалось серым.

Не просто пасмурным — вязким, как холодная каша, в которую ты по неосторожности сунула руку. Небо затянуло низко, тяжело, и казалось, что если протянуть руку, можно коснуться этой серой пелены.

Элеонора стояла под навесом постоялого двора и смотрела, как на утоптанной земле собираются тёмные лужи.

Капли падали ровно, лениво.

Пахло мокрой соломой, навозом и чем-то кислым — то ли испорченным молоком, то ли вчерашним пивом, пролитым на доски.

Она глубоко вдохнула — и тут же поморщилась.

— Господи… ну и букет.

И сама же тихо фыркнула.

— Ничего, Элеонора, — пробормотала она себе под нос, подтягивая ворот чужого, слишком грубого для неё мужского сюртука. — Хотела приключений? Получай. Полный комплект.

Ткань царапала шею.

Рубаха была чуть велика, штаны — тем более, и она всё время ловила себя на том, что поправляет пояс, будто тот вот-вот съедет.

Сапоги… сапоги были отдельной пыткой.

Чужие. Жёсткие. Не разношенные под её ногу.

Каждый шаг отзывался глухой тяжестью.

Но это всё равно было лучше, чем остаться там.

Она даже не оглянулась, когда уходила.

Не потому, что не хотелось.

А потому что нечего было там оставлять.

Ни тепла. Ни уважения. Ни смысла.

Только голос свекрови:

«Куда ты денешься?»

И рука мужа.

Элеонора сжала челюсти.

— Денусь, — тихо сказала она, глядя на дорогу. — Уже делась.

Позади заскрипела дверь.

— Эй, господин, вы в дилижанс?

Она обернулась.

Мужчина лет пятидесяти, плотный, с красным лицом и мокрыми от дождя усами, стоял у крыльца и щурился на неё.

— В город? — уточнил он.

— В город, — коротко кивнула она, стараясь держать голос ниже.

Он окинул её быстрым взглядом — от сапог до лица.

— Заплатили?

— Да.

— Тогда полезайте. Скоро отправляемся.

Элеонора кивнула и направилась к дилижансу.

Он стоял у самой дороги — тяжёлый, тёмный, с облупленной краской и мокрыми от дождя боками. Колёса утопали в грязи, лошади нетерпеливо били копытами.