Книга Не его тип, страница 14 – Алиса Коршунова

Ирма и Бернард стали безмолвными свидетелями этого странного противостояния. Ирма, обычно невозмутимая, приносила подносы с едой и ставила их у двери с таким выражением лица, будто размещала венки у места трагедии. Её взгляд, скользнувший по Лайаму, когда он проходил мимо, был красноречивее любых слов: в нём читалось холодное осуждение и материнская жалость к «бедной девочке». Бернард стал ещё более церемонным, его «сэр» звучало теперь как обвинительный приговор. Дом, который всегда был бесшумной, идеально отлаженной машиной, вдруг наполнился немыми укорами.

К утру следующего дня нервы Лайама сдали. Это ожидание, эта тюрьма взаимного молчания была невыносима. Он не мог вечно ходить по собственному дому, чувствуя себя преступником. С решимостью, рождённой от отчаяния и растущего, неудобного любопытства, он снова взял дубликат ключа.

Комната встретила его тем же шокирующим контрастом. При дневном свете, пробивавшемся сквозь полузадёрнутые тяжёлые шторы, она казалась ещё более нереальной — гротескным гибридом будуара куртизанки эпохи декаданса и студии современного художника-провокатора. Его взгляд снова, против воли, притянули гигантские изображения на стенах. Совершенные, гипертрофированные тела теперь выглядели не просто вызывающе, а с оттенком меланхолии, словно эти цифровые титаны тоже были пленниками своих собственных рамок.

А потом он увидел её. Элис сидела на краю разобранной софы, закутанная в тёмный шелковый халат, который лишь подчёркивал её хрупкость. При его появлении она не закричала. Она просто втянула голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь, и уткнулась лицом в подушку, словно надеясь, что он растворится, если его не видеть.

Лайам, чтобы не смотреть на неё и дать ей секунду, перевёл взгляд на полки. Вчера он лишь мельком заметил коллекцию статуэток. Теперь он рассмотрел их подробнее. И снова реальность нанесла удар.

Это была откровенная, мастерски выполненная хроника плотской любви. Фарфор, бронза, тёмное стекло — материалы были изысканными, но сюжеты оставляли мало для воображения. Фигуры запечатлели моменты интимного соединения во всей их откровенной, иногда сложносочиненной геометрии. Тут были пары, триады, тела, переплетённые чуть ли не в узлы, которые казались одновременно невозможными и бесконечно соблазнительными. Некоторые композиции были настолько искусными в своей пошлости, что это переходило в некую разновидность высокого искусства. Они дышали знанием, опытом и отсутствием всякого стыда.

Разглядывая одну особенно сложную группу из трёх фигур, Лайам на мгновение полностью забыл, зачем сюда пришёл. Это была не коллекция невинной девочки. Это была коллекция знатока.

— Впечатляет, — наконец проговорил он, и его собственный голос показался ему хриплым от напряжения. — Я, признаться, ожидал найти… не знаю, вышитые подушечки с единорогами. Или акварели с розами. Я был неправ.

Из груды подушек медленно появилось бледное, опустошённое лицо. Глаза, обычно скрытые за стёклами, были красными от бессонницы и, возможно, слёз, но в них не было и намёка на смирение. Только вызов.

— Насладился зрелищем? — её голос был тихим, но острым, как лезвие бритвы. — Теперь можешь удалиться.

— Я хотел извиниться за вторжение, — начал он, но она его перебила.