Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 82 – Ник Савельев

Он замолчал и обвёл рукой свою тихую, упорядоченную оранжерею.

— Вот так это работало. Это была система. Чёткая, как хорошие часы. Она создавала ценность из земли, труда и знания. А теперь, — он кивнул в сторону города, — теперь в эту систему вломились посторонние. Им не нужны наши семилетние циклы и реестры. Им нужно только звучное имя — «Адмирал». Но не просто как знак качества, а как ставка в игре. Они торгуют не луковицами, а обещаниями на луковицы. Они назначают цены, оторванные от земли и труда. Наша старая система все ещё здесь. Мы все ещё ведём реестр и выдаём сертификаты. Но нас уже не слышно в этом крике. Наше правило — терпение. Их правило — азарт. И, боюсь, пока крик стоит в ушах, азарт побеждает.

Он снова взял в руки тряпку, но не продолжил чистку. Просто держал её, глядя на аккуратные ряды луковиц — немых свидетелей уходящего порядка.

Мы поговорили ещё про новые сорта, тенденции в цветоводстве, особенности транспортировки и хранения луковиц. Затем мы распрощались и я отправился назад в Амстердам.

Мешок с четырьмястами гульденами и ещё около двухсот, скопленных за месяцы работы, лежали в железном сундучке под моей кроватью. Совет Якоба звучал в ушах настойчивым ритмом, совпадающим с биением сердца — деньги должны работать.

Идея вложиться в тюльпаны мелькала, но быстро была отвергнута. Рассказ ван де Схельте отложился во мне холодным, ясным выводом — то, что творилось сейчас на «цветочных» аукционах, не имело отношения ни к ремеслу, ни к логике. Это была горячка, пир во время чумы. Вкладываться в это сейчас значило играть в кости. Для того чтобы хорошо сыграть, надо было выбрать правильный момент, иметь достаточно средств и, самое главное — необходима была правильная схема. В общем, сейчас было слишком рано. Пока же мне нужно было что-то твёрдое, осязаемое.

Я закрыл дверь своей комнаты. Полоса закатного света лежала на полу, разрезая сумеречный полумрак. Мешок с деньгами я поставил на простой дубовый стол. Теперь, наконец, в одиночестве, я мог позволить себе ощутить всё сполна.

Тишина. Только с канала доносился крик чайки. Я не стал высыпать и пересчитывать серебро. Его физическая тяжесть говорила сама за себя. Шестьсот гульденов. Не цифра в бухгалтерской книге, а шестьдесят увесистых пачек по десять монет в каждой. Стоимость, сконцентрированная в металле. Это был мой первый настоящий капитал в этом мире, где у меня не было ни рода, ни имени, ни прошлого.

Внезапно я поймал себя на странной мысли. В моей прежней жизни я бы, наверное, чувствовал триумф. А здесь — лишь холодную, расчётливую уверенность и глухую тревогу. Это был не выигрыш в лотерею. Это была плата за умение играть по чужим, едва понятным правилам. За умение составлять письма на различных языках. За знание, какому из грузчиков надо сунуть в руку лишний реал, чтобы тюк не упал в воду. За способность часами слушать чужие россказни, выуживая из них одну полезную деталь за другой. Это была плата за постоянную маску, за взвешивание каждого слова, за жизнь в состоянии постоянной сосредоточенности.

Я вспомнил лица красильщиков, о которых думал днём. Для них эти четыреста гульденов — недостижимое богатство, плод многих лет тяжкого труда в едких парах. Для Якоба — удачная, но рядовая операция. А для меня? Это был козырь. Единственный, который у меня был. Его можно было потратить на мгновенный комфорт, растворив в вине, одежде, аренде лучшей квартиры. И остаться тем, кем я был, — умелым приказчиком с приятными манерами. А можно было сделать ставку.