Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 79 – Ник Савельев

Они прошли мимо, и их грубые голоса растворились в вечернем гуле. Я бросил огрызок хлеба в воду. За ним тут же устремилась тень — большая, скользкая рыбина, должно быть угорь. Всплеска не было. Просто жирное пятно на багровой воде, которое тут же разошлось и исчезло.

Я повернулся и пошёл домой, чувствуя, как последние отблески меди на воде гаснут. Весь этот день — война, страховые полисы, контракты — был одним большим, стремительным погружением в шторм. Он надувал паруса нашей торговли и открывал новые пути. Но где-то там, в этой набирающей силу буре, нас уже поджидали молнии.

Июнь в Амстердаме пах нагретой смолой, солёной морской сыростью и ароматом цветущих лип. В конторе на Кейзерсграхте царило сдержанное, но от того лишь более приятное настроение, возникающее после завершения крупного предприятия.

Сделка с тем самым Лефевром из Нанта, крючок которому я забросил в майском письме, оформилась и совершилась с безупречной чёткостью военного манёвра. Это была та самая алхимия, которой Якоб ван Дейк обучал меня с первого дня — превращение риска и информации в чистую прибыль. Испанская шерсть, доставленная нами под тосканским флагом через блокированный на бумаге Бискайский залив, была переработана на французских мануфактурах Лефевра в превосходное сукно. Уже как наш товар, оно на датских кораблях отправилось в Амстердам, затем на баржах в Харлем, где мастера, рекомендованные нашим знакомым маклером ван Стейном, окрасили его в глубокий, стойкий «голландский кармин». В Харлеме красили по-особому — в кошениль добавляли оловянную протраву, что давало особенно яркий, насыщенный алый цвет с оранжевым оттенком, который был намного ярче и устойчивее других. Этот цвет был невероятно популярен и ценился знатью по всей Европе.

Логистика, финансирование, контроль качества — все нити этой сложной операции сходились в нашем кабинете. И теперь, когда последняя партия окрашенного сукна была принята инспектором Ост-Индийской компании, настало время подвести итоги.

Якоб положил передо мной на стол два документа. Первый — сводный финансовый отчёт по сделке. Цифры застыли в своём строгом порядке — закупочная цена, транспортные издержки, доля Лефевра, оплата труда красильщиков, страховые премии. А также прочие непредвиденные расходы — взятки таможенниками, подарки нужным людям и прочее. И внизу, под жирной чертой, итог — чистая прибыль конторы 20 000 гульденов.

— Уже подсчитал свою долю? — спросил Якоб, откидываясь в кресле. В уголке его глаза притаилась едва заметная искорка — не улыбка, а знак глубочайшего профессионального удовлетворения.

Два процента от двадцати тысяч.

— Четыреста гульденов.

Сумма, за которую где-нибудь во Франции можно было купить небольшой дом. Год жалованья опытного цехового мастера. Больше, чем мой годовой оклад.

— Именно, — подтвердил Якоб. Он открыл ящик стола и вынул не привычный кошелёк, а аккуратный, туго набитый кожаный мешок. Сургучная печать на шнурке была нашей, конторской. Звук, с которым мешок опустился на отчёт поверх цифры «20 000», был глухим, металлическим, неоспоримо вещественным. — Твоя доля. Ты связал все концы и вёл переписку. Хорошая работа. Получай.

Я взял мешок. Тяжесть его была приятной и чуждой одновременно. Почти пять килограмм серебряных монет. Это была не просто премия. Это был первый серьёзный плод, сорванный мной в этом новом мире. Воображение в голове рисовало образы — потные лица красильщиков в Харлемских мастерских, упрямые лица моряков на причале Кадиса, хищная ухмылка Лефевра, читающего моё письмо в Нанте. Все они, сами того не зная, вложили частицу в этот вес.