Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 67 – Ник Савельев

— Эта игра заключена в систему, следовательно, она предсказуема, — произнёс я, стараясь говорить максимально просто и прямо. — Меня интересуют такие системы. Торговля сукном — система. Крашение тканей — система. Селекция цветов, как я понимаю, — тоже система. Всё это подчиняется своим правилам, срокам, учёту.

Мартен ван де Схельте, казалось, немного оттаял. Он любил правила и учёт.

— Система, да. Но система, построенная на чуде. На том, что один цветок из десяти тысяч родится не таким, как все. Можно ли делать ставки на чудо, месье де Монферра? Это вопрос для купца, или всё таки для философа?

— Для купца, который понимает, что другие готовы за это платить, — ответил я. — А если так, то это уже не чудо. Это рынок.

Мартен ван де Схельте тихо рассмеялся, обращаясь к своим растениям:

— Вы слышите? Человек говорит не о цветах, а о спросе. Возможно, нам стоит иногда слушать таких людей.

Его взгляд, скользнувший по мне, изменился. В его глазах мелькнула искорка того самого расчёта, который я видел у Якоба, когда тот говорил о будущих поставках леса.

На прощание ван де Схельте вручил мне небольшую, ничем не примечательную на вид луковицу, завёрнутую в бумагу.

— Простой «Герцог ван Толь», дешёвый. Это не для продажи, а для посадки, если будет где. Чтобы вы помнили, что любая сложная система начинается с простой вещи, закопанной в землю. И с терпения. Я, месье де Монферра, не торговец, я цветовод. Мои цветы одни из лучших, они зарегистрированы в гильдии цветоводов и описаны в каталогах. Сорта — «Адмирал Лифкенс», «Блайенбургер». Цены соответствующие — от тысячи гульденов за луковицу, их устанавливаю не я, а гильдия. На все есть сертификаты с печатями. И ещё, я не продаю будущий урожай, только то, что есть у меня в наличии, несколько десятков луковиц. В общем, если соберётесь с духом и решите попробовать себя в торговле цветами — всегда в вашем распоряжении.

Я поблагодарил его, попрощался и вышел на холод. Луковица лежала за пазухой, странный и живой трофей.

Я катил обратно в Амстердам на следующий день, с отчётом о красильщиках в ранце и луковицей тюльпана за пазухой. Я знал, что меньше чем через год Харлем станет эпицентром той самой «торговли ветром», о которой Якоб говорил с таким презрением, но механизмы которой я уже видел раньше — контракты на будущий урожай цветов и их перепродажа. В мастерских красильщиков царил порядок и проверяемое качество. В оранжерее ван де Схельте я уловил нотки будущего безумия. Когда придёт время, у меня уже будет знакомая дверь, в которую можно постучать.

Лёд под коньками звенел, будто предупреждая. Но я уже смотрел не под ноги, а на горизонт, где клубились тучи будущих бурь.

Март в Амстердаме не был похож на весну. Это была затянувшаяся, промозглая агония зимы. Лёд в каналах потемнел, стал пористым и предательским, испещренным проталинами воды. С неба падала то мелкая, колючая крупа, то знаменитый ледяной дождь. Улицы, стены домов и деревья покрывались тонкой прозрачной коркой. Воздух в комнатах, даже у печей, был сырым и тяжёлым.

Отчёт о харлемских красильщиках лёг на стол Якоба и был принят с одобрением. Я опять втянулся в рутину обычных дел в конторе. Но мысль моя была уже там, где лежала завёрнутая в вощёную бумагу луковица «Герцога ван Толя».