Книга 1635. Гайд по выживанию, страница 21 – Ник Савельев

— Такой корабль вам в диковинку? — хрипло рассмеялся он, заметив мой изучающий взгляд. — Это флейт, порождение голландской скупости. Построен так, чтобы как можно больше груза и как можно меньше команды. Не то, что ваши или испанские неуклюжие галеоны. Мы возим лес, зерно, селёдку — что угодно, только бы это приносило прибыль.

Он плюнул за борт, следя за полётом плевка.

— А пушки. — Он многозначительно хлопнул ладонью по деревянному борту. — Это так, для спокойствия души. Чтобы мелкие пираты, типа этих сумасшедших дюнкеркеров думали дважды.

— Дюнкеркеров? — переспросил я.

Питер усмехнулся ещё шире, обнажив редкие жёлтые зубы.

— Не слыхали, поди, про такое? Каперы, юноша. Дюнкеркеры. Морские волки, из чертова Дюнкерка, которые имеют патент от своего чертова испанского короля, или наместника, или кого ещё, хрен их там разберёт. Патент на то, чтобы грабить корабли. А так как мы, голландцы, воюем с этими сумасшедшими испанцами уже лет шестьдесят с лишним, для них мы — самая желанная добыча. Сам то испанский флот, ясное дело, никаким грабежом не занимается.

Он объяснил, что Дюнкерк, расположенный всего в нескольких днях пути, был гнездом этих самых каперов — отчаянных моряков на быстрых, манёвренных судах, чьим ремеслом была охота на торговые корабли.

— Наш капитан ван Хорн, — понизил голос Питер, — он не просто так угрюм. Он знает, что Северное море — это не прогулка по каналу. Там, у песчаных отмелей Фламандии и в проливе, да и в море, нас может ждать кто угодно. Потому мы и идём в конвое. Восемнадцать торговых судов и три вооружённых эскортных корабля. Почти две сотни пушек, прямо что твоя крепость. — Он кивнул куда-то вперёд. — В Гавре мы к ним и присоединимся.

Я слушал его, и мои абстрактные знания о эпохе великих географических открытий обрастали плотью и кровью. Это был не романтичный океан приключений. Это была гигантская, безжалостная шахматная доска, где на кону стояли жизни и грузы, а фигурами двигали не только ветра и течения, но алчность и политика.

«Зефир», подхваченный течением и слабым ветром, медленно плыл к устью Сены. К Гавру, к конвою и к холодным, опасным водам Северного моря. Мои мысли о тюльпанах и бирже вдруг показались детской забавой. Чтобы сделать состояние, нужно было сначала доплыть.

Флейт неторопливо скользил вниз по Сене, словно огромная, неповоротливая птица, которая только-только учится летать. Берега медленно уплывали назад, открывая панораму нормандских лугов, залитых июльским солнцем.

Элиза, до этого сиявшая от предвкушения, теперь стояла у борта, неестественно бледная, крепко вцепившись в канатный леер обеими руками. Её глаза, привыкшие к устойчивости парижских мостовых и повозок, с недоумением следили за тем, как палуба под ногами мерно и неумолимо покачивалась даже на этой спокойной речной воде.

— Не бойтесь, мадемуазель Элиза, — сказал я, подходя ближе. — Говорят, привыкнуть можно ко всему.

— Я не боюсь, месье Бертран, — ответила она, стараясь придать голосу твёрдости, но тут же крепче сжала пальцы. — Это просто так непривычно. Земля не должна так двигаться.

Невдалеке на палубе играли дети слуг — совсем мелкий карапуз возился с тряпичной лошадкой, девочка лет десяти следила за ним, одновременно с интересом рассматривая панораму за бортом. Карапуз ободряюще мне улыбнулся. Действительно, к дьяволу все эти предчувствия. Впереди море, солнце, лето. Что может пойти не так?