Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 85 – Ник Савельев

— Дороги скользкие, — ответил я. — Еле добрался.

Он кивнул, а я поднялся к себе, сел в темноте на стул, смотрел в темное окно и думал о том, с кем он мог шептаться в подворотне. И почему он не сказал мне об этом. И что значит «он не должен знать».

С того вечера я стал присматриваться внимательнее. К его улыбке. К его шуткам. К тому, как он смотрит на дверь, когда кто-то входит. Жак оставался Жаком. Толстым, лысым, вечно что-то жующим и вечно читающим своего Вийона. Но теперь за его клоунской маской мне мерещилось что-то другое. Или это просто его зелёная шляпа так действовала мне на нервы.

В общем, мне было немного не по себе. Я не думал, что буду скучать настолько. В Амстердаме я думал о Катарине как о чём-то тёплом, светлом, но отдельном от себя. Льеж оказался дальше, чем я думал. Не по расстоянию, по ощущению. Амстердам словно остался где-то в другой жизни, вместе с каналами, чайками, серым небом и её улыбкой. Здесь был дым, грохот, чугун и сталь. Катарина не снилась мне. Наверное, это было к лучшему, но она присутствовала в каждой мелочи. Когда я пил кофе по утрам, я вспоминал, как она варила его, не спеша, помешивая деревянной ложкой, глядя в окно на канал. Когда я шёл по улице и видел женщину в тёмно-синем платье, сердце на секунду замирало, а вдруг? Когда Жак отпускал свои дурацкие шутки, я ловил себя на том, что мысленно рассказываю их ей. Знал бы Жак, что его остроты летят в Амстердам быстрее голубей.

Письма помогали. Но только на миг. Я почти чувствовал запах её волос, почти слышал голос. Но потом я дочитывал её письмо, складывал его, и пустота возвращалась.

Жак заметил. Конечно, он это заметил.

— Ты какой-то кислый стал, — сказал он однажды, когда я вернулся от Матье и молча сел за стол. — Прямо как прокисшее пиво.

— Всё нормально.

— Нормальные люди иногда улыбаются, — он почесал свою лысину. — Или хотя бы ругаются. А ты сидишь, как сыч, и смотришь в одну точку.

Я промолчал. Он вздохнул, встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Скучаешь, — сказал он не оборачиваясь. — По бабе.

— По женщине, — поправил я.

— Какая разница. Баба, женщина, всё одно.

Он помолчал, глядя на улицу.

— Я тоже вот так скучал когда-то. Давно. Была у меня одна любовная история, — он махнул рукой. — Неважно. Кончилось плохо.

— Что случилось?

— Ничего особенного, — он усмехнулся. — Я уехал, она вышла замуж. Через год я вернулся, а у неё уже двойня и муж-пекарь. Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Жак, ты опоздал».

Он повернулся ко мне.

— Ты не боишься, что опоздаешь?

Я посмотрел на него. В его глазах не было обычной дурашливости.

— Не знаю, — сказал я честно.

— Тогда езжай, — он пожал плечами. — Что ты тут сидишь? Клиенты никуда не денутся. Я справлюсь.

— Не могу, — я покачал головой. — Дело только пошло. Если я уеду сейчас, всё может развалиться.

— Дело не развалится, — отмахнулся он. — Дело, оно железное. А бабы, женщины, они из другого теста.

Я молчал. Он вздохнул, вернулся за свой стол.

— Делай как знаешь, — буркнул он. — Я своё слово сказал.

Но легче мне от этого не стало. Вечерами я сидел в таверне, смотрел на огонь и думал. Дюваль подходил иногда, садился напротив, но в душу не лез. Просто сидел, пил вино, изредка бросал взгляд. Будто ждал, когда я сам заговорю. Я не заговаривал.