Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 75 – Ник Савельев

Первый этаж был одним большим помещением, широким, с низким потолком и единственным окном на улицу. Мы поставили вдоль стен простые сосновые полки, сработанные местным столяром за два дня. На полки легли стопки чистой бумаги, чернильницы, сургуч, свечи. В углу примостили тяжёлый дубовый стол для Жака с ящиками, в которых можно хранить всё, что не должно попадаться на глаза случайным посетителям.

Жак сел за этот стол, разложил перед собой ключи и замер. Я смотрел на него и думал — вот человек, который нашёл своё место в жизни. За этой конторкой, среди запаха сырой бумаги и горячего сургуча, с этой связкой железа перед собой, он был счастлив. По-настоящему. Не той дурацкой улыбкой, которой он скалился на таможенников, а чем-то глубоким, спокойным, что редко пробивалось у него наружу.

— Хорошо, — сказал он, оглядывая полки. — Теперь осталось найти клиентов.

— Клиенты будут, — ответил я. — Я займусь птицами. Ты сиди здесь, слушай, смотри, запоминай.

Жак кивнул и принялся перебирать ключи, перекладывая их с места на место, как шахматные фигуры. Я оставил его за этим занятием и поднялся на второй этаж. Там была моя комната. Я выбрал этот дом ещё и потому, что из окна второго этажа просматривалась вся улица. Каждый, кто подходил к нашей двери, попадал в поле зрения за двадцать шагов. Оттуда было отлично видно кто идёт ровно, не сворачивая, кто петляет, заглядывая в окна, кто останавливается поговорить с соседями.

Узкая кровать стояла у стены — соломенный тюфяк, суконное одеяло. Стол у окна. На столе — чернильница, бумага, несколько книг, которые я взял с собой из Амстердама. Больше мне ничего не требовалось.

Я постоял у окна, глядя на улицу. Внизу кузнец лупил молотом по заготовке, и каждый удар отдавался в стенах. Мимо прошла женщина с корзинкой угля. Двое парней в кожаных фартуках тащили связку стволов. Никто не смотрел на наш дом. Пока.

На четвёртый день я поехал за город. Голубятник, которого рекомендовал Анри Дюпон, жил на северном склоне, выше по реке, где дома редели и начинались поля. Дорога вилась между огородами, обсаженными чахлыми деревьями, и вывела к одинокой усадьбе, окружённой высоким забором.

Я постучал. Хозяин открыл дверь не сразу, сперва в калитке приоткрылось маленькое окошко, оттуда глянул глаз, оглядел меня. Потом заскрежетал засов.

Передо мной стоял старик. Лет шестидесяти, сухой, жилистый, с кожей, продубленной ветрами, чем-то похожий на самого Дюпона. Одет он был в простой серый балахон, подпоясанный верёвкой. На ногах — стоптанные башмаки.

— Чего надо? — спросил он по-французски, но с таким валлонским выговором, что я едва понял его.

— Я от Анри Дюпона, — сказал я и протянул ему письмо.

Он взял бумагу, отодвинулся на шаг, чтобы свет падал сбоку, и принялся читать. Читал он медленно, шевеля губами, как человек, которому грамота даётся нелегко, но который знает цену написанному. Он дошёл до подписи, хмыкнул. Поднял на меня глаза.

— Анри пишет, что ты надёжный.

— Так и есть.

— А я почём знаю?

— Ну так это только в деле увидеть можно, — ответил я.

Он смотрел на меня долго. Я стоял под его взглядом и старался не отводить глаза. Где-то гудели голуби, десятки птиц, воркование, хлопанье крыльев. Пахло птицей, зерном и сухим деревом.