Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 5 – Ник Савельев

Дверь закрылась. Тишина снова вернулась, но теперь она была другой, заряженной как воздух перед грозой.

Я остался один. Солнечный луч теперь освещал стол Якоба, заваленный бумагами. Мои мысли, наконец, смогли переключиться с философов и списков умерших на то, что действительно грело душу в последние недели. На мой склад. Не «наш». Мой личный. На краю города, в портовом квартале, в старом, но крепком амбаре лежало пятьдесят тонн ржи. Пока корабли из Гамбурга стояли на карантине в порту, спрос на зерно в Амстердаме взлетел до небес. Цена за месяц выросла втрое и продолжала расти.

Это были мои сваи, которые я вбил в зыбкую почву страха и дефицита. Пока город замирал, боялся, хоронил своих бедняков, моё личное состояние тихо, неприлично быстро увеличивалось. Каждый новый день карантина, каждая новая строка в списке у стены Стадхёйса — всё это работало на меня.

Я вернулся к своему столу, взял перо, но писать не стал. Просто смотрел на свет, играющий на медном набалдашнике чернильницы. Странно, год назад я вспомнил всё про тюльпановую лихорадку, но не знал ничего об эпидемии чумы. В мире, где до десяти лет доживала лишь половина рождённых, чума была не трагедией, а просто неприятным событием. Но она же была и моей возможностью. Возможностью зарабатывать деньги, не прикладывая к этому почти никаких усилий. Возможностью сосредоточиться на том, что меня сейчас интересовало по настоящему. Возможностью выбраться из этой вечной сырости, из положения управляющего, из тени. Построить что-то своё.

Я открыл приложение к основным «Навигационным таблицам» Потапиуса. Скучные колонки цифр, широты и долготы портов и ориентиров, расстояния между ними, примечания. Формулы для безопасного плавания в знакомом, предсказуемом мире. Никакой формулы для чумы, для паники, для ажиотажного спроса. Никаких координат для моей личной авантюры.

Часы на башне Вестеркерк пробили два удара, тяжёлых и медленных, будто отлитых из свинца. Их гул ещё висел в сыром воздухе, когда с улицы донёсся знакомый, но сейчас какой-то сбивчивый шаг. Дверь в контору с силой хлопнула о стену. Запыхавшийся Якоб ван Дейк замер на пороге, его лицо было землистым. Плащ висел на одном плече, шляпа зажата в руке, как смятый лист бумаги.

Он молча прошёл внутрь, не глядя на меня, бросил шляпу на стол, она скользнула и упала на пол. Он не стал поднимать. Сорвал с себя плащ, запутался в подкладке, невнятно выругался сквозь зубы и швырнул его на ближайший стул.

— Якоб? — тихо спросил я.

Он обернулся. Его глаза, обычно такие ясные, сейчас были слишком широко открыты, зрачки расширены. Он дышал ртом, как человек, пробежавший длинную дистанцию.

— Вы что, напились? — уточнил я, потому что искал хоть какое-то объяснение.

Он отрицательно покачал головой. Потом провёл рукой по волосам, оставив их всклокоченными, и эта мелкая деталь, неприбранные волосы у всегда аккуратного Якоба, испугала меня больше, чем хлопок двери.

— Ван Дорст, — выдохнул он наконец.

Я молчал, давая ему собраться с мыслями.

— Питер ван Дорст. Тот, с кем мы неделю назад говорили у меня в кабинете о партии сукна.

Я помнил его. Толстый рыжеватый мужчина с громким смехом. Он смеялся и говорил, что чума боится тех, у кого полные погреба и кошелёк.

— Его увезли сегодня утром, — голос Якоба сорвался. — В Пестхёйс.