Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 47 – Лиса Хейл

— …и он сделал это с собой, – закончила она. – Чтобы показать свою власть.

— Гениально и мерзко, – констатировал Бальтазар, сжимая кулаки. – Классический почерк Сребролюбца. Превратить жизнь в разменную монету. Но… что с тобой?

Мавт не ответила сразу. Она смотрела на Артёма, и в её памяти всплывали обрывки их уроков. Его голос, чистый и сильный, преодолевающий самые сложные пассажи. Его карие глаза, горевшие одержимостью и жаждой жизни. Та самая жизнь, которая сейчас так быстро утекала сквозь её пальцы.

…если у Смерти появится привязанность, это будет концом для неё самой.Привязанность – это иррациональная связь…

Но её разум больше не слушал предостережений. Он слышал. Слышал музыку. Не ту, что создают инструменты, а ту, что рождается в самой сердцевине живой души – уникальную, неповторимую симфонию его сущности. И её собственная, древняя, ангельская природа, та, что дремала под слоями вечного льда Всадничества, отозвалась на этот зов. Это не было слиянием. Это был дуэт. Их души, абсолютные противоположности – одна, яростно утверждающая жизнь, и другая, являющаяся её тихим финалом, – в этот миг нашли шокирующую гармонию. В этом столкновении рождалась невыразимая мелодия, где каждая нота жизни находила свой аккорд покоя, а тишина смерти обретала смысл лишь в контрасте с этим звучанием. Уничтожить один из инструментов означало уничтожить саму музыку.

— В нём была музыка, – тихо сказала она, и это прозвучало так же странно, как если бы горный обвал начал рассуждать о поэзии.

И тогда это случилось. Из самых глубин её существа, из тех пластов, что существовали до того, как её назвали Мавт, до того, как она стала Смертью, поднялась Теплота. Не физическое ощущение, а сама суть света, милосердия и созидания – всё, что было противоположно её нынешней природе. Она разливалась по её ледяным венам, и там, где она проходила, лёд не таял, а начинал… светиться изнутри. Это была память. Память о том, кем она была создана: не разрушителем, а завершителем. Не палачом, а тем, кто дарует покой, закрывает круг и приносит умиротворение.

— Мавт? – обеспокоенно произнёс Бальтазар, видя, как по её лицу пробегают странные тени.

Она не слышала его. Вся та невыразимая теплота, что пробудилась в её глубинах, хлынула к её ладоням, будто нашла, наконец, свой выход. И тогда её руки вспыхнули.

Это не был тот жуткий, чёрный свет её истинной формы. Это было сияние, от которого на мгновение стало светло, как в лунную ночь, – мягкое, без теней, стерильно-чистое. Казалось, сквозь плоть Ангела Смерти проступил отблеск тех самых чертогов, откуда она когда-то явилась, – мира, где не было ни боли, ни тления.

Бальтазар отшатнулся с подавленным криком, закрывая лицо рукой. Для его демонической сущности этот свет был не просто чужеродным. Он был ядовитым, выжигающим, как концентрированная память о потерянном рае. В его глазах читался не просто ужас, а глубинный, инстинктивный ужас твари перед лицом Творца.

— Что… что ты делаешь?! – его голос сорвался на визгливый фальцет.

Под её ладонями плоть и кость начали повиноваться безмолвному приказу. Раздробленные рёбра вправлялись с тихим, влажным щелчком. Рваные раны стягивались, не оставляя шрамов, лишь розовые, словно свежие, полосы – как будто сама реальность признавала свою ошибку и спешно исправляла её. Это не было исцелением. Это было редактированием. Стиранием случившегося факта. Возвращением холста к его изначальному, чистому состоянию, словно удалением кляксы с божественной рукописи.