Книга Тайна мистера Сильвестра, страница 42 – Анна Кэтрин Грин

«Какой благородный человек мистер Сильвестер! Мистер Тёрнер говорил о нем намедни и уверял, что никто из его прихожан не делает для бедных столько добра. «Он особенно интересуется молодыми людьми, — прибавил пастор, — и всегда оставит свои собственные дела, чтобы помочь или дать им добрый совет». Я знала, что мистер Сильвестер добр, но энтузиазм мистера Тёрнера что-то необыкновенное. Он, очевидно, восхищается мистером Сильвестером столько же, как и все другие любят его. И он не один. Почти каждый день я слышу какие-нибудь лестные замечания о характере или способностях моего благодетеля. Даже мистер Стьюйвесант, так редко обращающий внимание на нас девушек, раз прервал разговор Сисилии со мной, чтобы спросить, здоров ли мистер Сильвестер. «Мне он показался сегодня бледен, заметил он своим сухим, но довольно дружелюбным тоном, а потом прибавил: Он не должен заболеть, он слишком для нас драгоценен». Это много значит со стороны мистера Стьюйвесанта, и это доставило очевидное удовольствие мистеру Сильвестеру, когда я передала ему вечером. «Мне приятнее заслужить похвалу от этого человека, чем от кого бы то ни было, — он, это человек сурового старинного рода, и заслужить его похвалу делает всякому честь». Я не сказала ему, что слышала также, как мистер Стьюйвесант заметил однажды в разговоре со своими другом, что Эдвард Сильвестер единственный спекулянт, к которому он чувствует безусловное доверие. Мне всегда как-то неприятно слышать, когда мистера Сильвестера называют спекулянтом. Притом, с тех пор как он начал работу с регулярными операциями».

«Мистер Сильвестер вернулся сегодня домой с ужасным выражением на лице. Мы стояли тогда в передней, и он прошел мимо нас, даже не кивнув головой, как будто не видал. Даже Уона изумилась и посмотрела ему вслед с беспокойством, какого я никогда не замечала в ней прежде, а я почувствовала то самое неприятное чувство, которое испытываю иногда, когда он вдруг подходит ко мне по выходе из своей таинственной комнаты наверху или остановится среди самого веселого разговора, чтобы задать мне вопрос, совершенно не подходящий к делу и по большей части грустный. «У него сегодня была какая-то тяжелая потеря», — сказала его жена, глядя на красивые комнаты с таким взглядом, какой только может бросить мать на лицо больного ребенка. Но я была уверена, что она не поняла его огорчения, и хотела было бежать за ним, как вдруг он остановился возле статуи Роскоши, стоящей на лестнице, посмотрел на нее необыкновенно пристально и вдруг с гневом поднял руку, как будто хотел сбросить ее. Уона с ужасом схватила его за рукав, но он прошел мимо, и потом мы услышали, как он запер дверь своей комнаты. Придет ли он обедать? Она думала, что нет, а я думать не смела. Все-таки я почувствовала большое облегчение, когда увидела, что он вошел в столовую с тем бесстрастным выражением, которое он принимает иногда, когда Уона начнет свою светскую болтовню. «Это ничего», — прочитала я в глазах Уоны, когда он, вежливо сославшись на усталость, вдруг вышел из-за стола до десерта. Я не слышала, о чем она спросила его; но ответ его ясно дошел до моих ушей из библиотеки, куда они оба ушли.

«В этом ничего нет интересного для тебя, Уона. Благодарение Богу, что ты не всегда знаешь, какой ценой покупается роскошь, которую ты так любишь». А она и не вздумала вскрикнуть: «О, никогда не плати такую цену за мои радости! Я скорее согласна питаться черствым хлебом и жить на чердаке». Нет, она промолчала, а когда через несколько минут я пришла к ней в библиотеку, я нашла ее обычно бесстрастной, с ледяной улыбкой, обдающей холодом мое сердце, так что я не имела сил заговорить. Но тяжелее всего было слышать, как мистер Сильвестер вернулся домой в одиннадцать часов — и ушел наверх, не пожелав мне по обыкновению спокойной ночи. Для меня это было такое большое горе, что я не могла оставаться спокойной и сошла вниз в надежде, что он вспомнит обо мне и придет. Но вместо этого, как только он увидел меня, тотчас протянул руку, как будто хотел оттолкнуть меня, и скрылся в своей таинственной комнате. Уоны не было дома, она уехала куда-то в гости да, в этот самый вечер она уехала в гости, — и я воспользовалась поздним временем и ушла в свою комнату, где долго не могла заснуть, все представляя себе, как он поднял руку на бронзовую статую. С тех пор эта статуя имеет для меня еще более страшное значение».