Книга Ключи от бездны, страница 50 – Алексей Биргер

Высик посмотрел, как отъезжают машины, повернулся и побрел в свой кабинет. На востоке, между небом и землей, намечалась тонкая-тонкая полоска света. Сумерки она еще не разгоняла, но сумрак приобретал уже другие оттенки особой синевы, где-то прозрачной, а где-то совсем густой. Новый день был на подходе.

В это время академик Буравников не спал. Он сидел у окна своей спальни на втором этаже и, глядя на первые проблески рассвета, раскуривал очередную папиросу.

Он думал о многом, в том числе и о Высике… Высик чем-то напомнил Буравникову при всей внешней несхожести комиссара Мегрэ, занятного героя довоенных романов молодого французского автора, некоего Сименона, которые Буравникову возвращавшиеся «испанцы» привезли из Парижа. Интересно, где сейчас этот Сименон? Пишет ли? Надо будет спросить кого-нибудь, кто поедет во Францию, пусть привезет новенькие вещи, если они есть, похоже, это будет безопасно, «наймитом империализма» и «гнилым либералом» Сименона, кажется, еще никто не объявлял, в отличие от Ремарка, к которому Сталин по каким-то непонятным причинам воспылал прямо-таки личной ненавистью, и теперь даже при простом перечислении в газетной статье имен писателей-антифашистов имя Ремарка часто опускалось… Интересно, чем он так не угодил? Где попал не в бровь, а в глаз?

(Отметим, что Буравников припомнил размышления этой ночи много лет спустя, на исходе своих дней, когда дочь привезла ему самиздатовскую перепечатку «Бодался теленок с дубом», и он с изумлением прочел, как министр культуры сказал Солженицыну со вздохом облегчения после «воспитательной» беседы с ним: «Слава богу, вы не Ремарк…» Поколение чиновников, взращенное при Сталине, накрепко и навсегда усвоило, что Ремарк — это нечто донельзя возмутительное, гадкое и опасное по духу. И хотя Ремарк со времен хрущевской «оттепели» вновь пошел миллионными тиражами, но отношение «старой гвардии» к нему не очень изменилось.)

А в Высике были и та же основательность, что в литературном комиссаре с берегов Сены, и та же готовность выслушать, замаскированная под суровость, и, надо думать, между хорошим вином и яблочной водкой Высик тоже выбирал бы яблочную водку… Но и наплевать на «права обвиняемого» он тоже способен, если у него не останется сомнений в своей правоте, если он будет твердо знать, что допрашивает преступника.

Буравникова сильно разбередила и всколыхнула встреча с довольно необычным офицером милиции. Яркими, язвящими образами ожило очень многое из того, что он желал бы забыть, закрыть от самого себя навсегда, как наглухо затворяют ворота.

Нет, он ни о чем не жалел. Он давным-давно понял, что единственный способ достойно пройти по жизни — это «блюсти породу», придерживаться определенных норм и правил поведения, как бы все шавки-прихлебатели эти нормы и правила ни облаивали и ни охаивали. Он гордился своим умением выстроить стиль собственной жизни, тщательно и щепетильно следил, чтобы этот стиль не нарушался, не давал трещин и прогибов под напором внешних обстоятельств. Он заранее положил, что не изменит своему стилю — этакому стилю «провокационного аристократизма» или «аристократической провокации», называй, как хочешь — даже если попадет в лагеря. И он этому стилю не изменил. Конечно, трудно пришлось. Но с того момента, когда он бестрепетной и твердой рукой раскроил быкоподобному и низколобому Баркуну череп, заводилы лагерного отребья и, по негласным приказам лагерного начальства, «воспитателя и усмирителя слишком нахальных» политзаключенных, практически все трудности у него закончились.