Книга Ключи от бездны, страница 119 – Алексей Биргер

— Правильно, — кивнул полковник. — Интуиция тебя не подвела. А что в науке не силен, то и не твое это дело — наукой заниматься.

И полковник ушел, оставив Высика размышлять, с чего это ему надо было с ним откровенничать насчет кубика урана… Дал понять, что кубик найден, так? Но это ведь неправда! А если неправда, то почему важно, чтобы Высик эту неправду знал и верил в нее? Чтобы в сторону Клепикова в своих подозрениях не поглядывал? Или зачем-то еще? Высик мог бы спросить у полковника: «А почему вы так засуетились и примчались сюда, едва до вас дошла фамилия Клепикова?» Но, разумеется, задавать этого вопроса не стал. Тот случай, когда лишняя догадливость превращается в занудство и даже в назойливость. Зануд никто не любит.

А полковник, покинув Высика и сев в служебный «форд», велел водителю ехать в Красный химик, к Буравникову. Буравников находился как раз на даче, оставив на два дня лабораторию, чтобы в тиши поработать над некоторыми расчетами и идеями.

Эти два дня он почти не спал. Идея, которая пришла ему в голову ранним утром после посиделки с шашлыками, требовала развития — а еще больше решения, следует ли развивать ее до стройной теории или лучше навеки похоронить — так, чтобы о ней никто никогда не узнал.

Идея была в том, что, если пространство, время и энергия неразрывно связаны и не могут существовать друг без друга, то для биохимии и биофизики мозга это так же верно, как для всего остального. Если смотреть на некоторые процессы, происходящие в мозгу, как на аналог (пусть достаточно условный) управляемой ядерной реакции, то где те «графитовые стержни», которые эту реакцию регулируют? И возможно ли, орудуя этими «графитовыми стержнями», меняя так или иначе их положение, добиться такого изменения биологического электромагнитного поля в мозгу конкретного человека, чтобы при этом происходило высвобождение энергии и одновременно изменение пространственно-временного континиума именно этого конкретного человека. По расчетам даже изменения, длящегося микронные доли секунды, хватило бы на многое.

Буравников дал задание двум своим аспирантам подобрать в ленинской библиотеке все, что связано с ясновидцами, пророками, с теми, кто умел двигать предметы силой мысли, и с «магами» — с «экстрасенсами», как стали позже называть таких людей. Составление библиографии на эту тему еще ни к чему не обязывало. Никто не сумел бы догадаться, какой замысел движет Буравниковым, а иметь такую библиографию всегда полезно.

К трудам Бен Бецалеля, которыми он занимался некоторое время назад, он больше не возвращался. Главное, что они его мысль подстегнули и стимулировали. Буравников и сейчас не взялся бы сказать, чем объяснить откровения Бен Бецалеля, звучащие так — современно. Возможно, Бен Бецалель и впрямь постиг великие тайны бытия, до сих пор никому другому не доступные, а возможно, все дело было в красивых средневековых терминах, которые толковать можно было хоть так, хоть этак, в зависимости от желания. Главное — перед Буравниковым была легенда, вдохновляющая на поиск.

И, дабы поддержать в себе живое ощущение существования внутри легенды, красочной и грозной, — то ощущение сказочности пути, без которого любая научная мысль становится бескрылой и падает, не долетев до заветной страны — Буравников от научных трудов обратился к фантастическим романам Майрин-ка, которые не перечитывал с тех пор, как жадно проглотил их подростком, лет в двенадцать-тринадцать. Он перечитал и «Голем», и «Ангел западного окна» — романтизированные, фантастические, мистические вещи, в которых Голем действительно существовал, в которых Джон Ди и вправду был великим алхимиком, способным творить чудеса, превращать свинец в золото и управлять временем, а не хитроумным лазутчиком английских спецслужб — и, странно, ожил в нем мальчишка, которым он был когда-то: мальчишка, для которого весь мир распахнут и для которого нет ничего невероятного и невозможного…