Книга Недоброе имя, страница 84 – Павел Астахов, Татьяна Устинова

— Вот как. Искусственный интеллект? Это интересно.

— Да, мы быстро поняли, что публикации носят масштабный характер, что свидетельствует о том, что они заказные. Оставалось только вычислить заказчика.

— Ваш помощник рисковал, ставя камеру в кабинете сотрудника Генпрокуратуры.

— Да, но я не считаю возможным скрывать от вас даже это.

Белов неожиданно встал.

— Что ж, хорошо. Спасибо, коллега, за важную информацию и честность. Мы примем ее к сведению. Всего доброго.

Я тоже поднялась, потому что меня явно выпроваживали, несмотря на то, что отведенное мне время визита не закончилось. Попрощавшись, я вышла в приемную, затем в коридор, спустилась вниз, в гардероб, оделась и покинула здание Верховного суда, не очень понимая, что все это значит. Правильно я поступила или все-таки подставила и себя, и Таганцева, установившего камеру, и Плевакина? Будет Белов заниматься Говоровым и его грязными методами или не станет вникать?

Я терялась в догадках, тем более что Верховный ничего мне толком не сказал. Вздохнув и решив, что рано или поздно ситуация прояснится, а мне и всем остальным останется только ее принять, я поехала домой, решив не возвращаться сегодня на работу, раз уж я с нее отпросилась. Работник из меня сегодня никакой.

* * *

За очень долгое время Шкуратов был вновь поставлен в тупик чужим решением. Впервые это случилось, когда ему сообщили, что он уволен за мат в прямом эфире. Он тогда так удивился, что впал в легкий ступор. У него был специально сконструированный имидж плохого парня. Собственно говоря, за это ему и платили. Интервью у звезд могли взять десятки журналистов, а вот легко и непринужденно оскорблять их и делать это с улыбкой, мог только он один. Петр Шкуратов.

Это было довольно трудно – вогнать себя в раж, необходимый для того, чтобы непринужденно говорить сидящему напротив тебя человеку гадости. И что удивительного в том, что в подобном раже с его губ могло сорваться крепкое словцо? Можно подумать, другие не матерились. Да на телевидении все, от гендиректора до осветителя в студии, нет, не ругались матом, они на нем разговаривали. Но уволили только его. Как? За что?

Ведь имя Петра Шкуратова зрители произносили с придыханием. Его, без преувеличения, знала вся страна, а актеры и музыканты, включая именитых, готовы были даже приплатить, лишь бы оказаться на раздвоенном кончике его острого языка, не напоминающего жало, а являющегося им.

Он давал телеканалу, на котором работал, рейтинги, а они выкинули его на помойку, без жалости, ничтоже сумняшеся и даже не задумавшись, что будут делать дальше. Самое обидное заключалось в том, что корабль шел дальше. Программа, в которую он вложил столько лет труда, пережевала и выплюнула его. Она не закрылась, не просела, не утратила аудиторию. Она продолжала жить и работать, вот только вел ее теперь совсем другой ведущий. Точнее, ведущие.

Да, они не были так блистательны в роли плохого парня, да они и не играли ее, потому что были женщинами. Их даже звали одинаково. Две Ксении, одна блондинка, другая брюнетка. Одна известная на всю страну дочь крупного политика, вторая – главный редактор какого-то гламурного женского журнала. Шкуратов никогда не давал себе труда запомнить его название. Дамы задали его программе совсем другой тон. Теперь интервью смотрели не в ожидании скандала, а из-за эксклюзивных фактов, которые новые ведущие выкапывали в биографиях своих гостей. Они раскручивал их не на эмоции, а на откровенность, и получалось, Шкуратов это признавал, вовсе не хуже.