Книга Накануне измены, страница 58 – Анна Томченко

Меня не тяготил брак, меня тяготило последствия этого брака, заведение большой семьи, а я жил в такой большой семье, я жил и понимал, что счастья в ней мало.

Я реально работал очень много над своим мышлением, над своей головой, чтобы в тридцать лет решить жениться вновь на девочке-практикантке настолько очаровательной, что мне казалось, такого больше не повторится. Никакого страха перед тем, чтобы завести детей у меня не будет.

И Даня не просила, не давила, не говорила об этом.

Это были счастливые несколько лет нашего брака, когда она, смеясь, бегала в одной моей рубашке по квартире. Когда она целовала меня на ночь, шептала, какой я у неё хороший. Я всегда у Дани был в определении именно «мой хороший».

А потом начался ад, и на самом деле мне казалось, что к своему возрасту я уже пережил все какие-то всплески и непонимания, я был готов морально к тому, чтобы завести детей. Сейчас меня эта ситуация не тяготила, но чем дальше заводили нас попытки забеременеть, тем сильнее я понимал, что я сорвусь.

А поскольку опыта жизненного больше, злости больше, обиды больше сорвусь я никак не один раз. А сломаю свою жену своей изменой, которая обязательно случится, как только мне надоест терпеть.

И чтобы уберечь нас обоих от этого, я попытался криво коряво, несмотря на весь свой подвешенный язык, свои ораторские способности донести до жены, что мне не нужны дети, только один черт получилось как-то все это неправильно. Так, что не изменив, меня записали в изменники.

Но сейчас я понимал, что Даня просто видела суть, она знала, что я способен на такое.

Не из слабости, а из страха. Из страха того, что я окажусь в ещё большем запертом положении. От меня ещё больше будут требовать, а я, если честно, так задолбался.

Я так устал.

Только мужчинам не принято уставать, мужчинам не принято показывать слабости, а я просто затрахался со всем этим, со своей жизнью, со своей семьёй, которая не видела никаких границ и понимала только язык власти. Только жёсткость.

Я не мог объяснить Дане, что для меня ребёнок это ещё один гвоздь в крышку гроба, скажем так, моего морального состояния.

И поэтому я сейчас стоял в больнице, запрокидывал голову, чтобы унять головную боль, стискивал зубы и не знал, что дальше делать.

Я не знал, как разрулить эту ситуацию. Я мог использовать законы, выворачивать их наизнанку, я был таким всесильным в своей профессии, в своём выбранном пути, но оказался таким беспомощным перед банальным желанием женщины иметь детей.

И будь во мне меньше человечного. Того, что заставляло иногда оглядываться на нормы этики и морали, я либо начал бы люто гулять в момент, когда Даня забеременела бы. Либо она просто не забеременела бы.

Я рассматривал все варианты: суррогатное материнство и все прочее. Я оттягивал момент. И чтобы хоть как-то ещё маневрировать в нынешнем положении, я постарался объяснить жене, что я не хочу.

А когда объяснил, я понял, что я не имею права не хотеть рядом с ней иметь детей.

Я обрекал её на что-то страшное.

Я украл у неё восемь лет жизни. Чудесные, самые нереальные восемь лет. Восемь лет моего счастья, восемь лет тепла, домашнего уюта, нежности, страсти, внимания…

Она подарила мне свою молодость, своё счастье, свою любовь. Я сейчас ощущал себя вором. И продолжать дальше им быть, мне совесть не позволяла, поэтому, когда она открыла дверь палаты и зашла в неё с сумкой, в которой лежали вещи, и с маленьким пакетом из одного любимого нами ресторана, я вдруг почему-то понял, что все, что у нас осталось, это несколько дней в больничной палате, потому что потом нас как семьи больше не будет.