Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 44 – Альма Смит

Через три недели ее выписали. Но домой, в старый дом, она не захотела. Да и не могла — там было слишком много призраков. Отец перевез ее в съемную квартиру к маме. Небольшую, светлую, на первом этаже. Чтобы далеко не ходить.

Я приехала в первый же вечер. Мама накрыла стол — скромный, но с ее лучшими блюдами. Мы сидели втроем. Эльвира ела мало, молча. Но это был уже не отказ от еды, а просто отсутствие аппетита.

После ужина мама вышла на кухню мыть посуду, оставив нас одних. Мы сидели в гостиной, слушали, как за окном шумит вечерний город.

— Завтра юрист придет, — сказала Эльвира тихо. — Тимур. Я дам официальные показания. Напишу все. И про телефон, и про наши разговоры с Исламом, и про то, как мы планировали. Все.

— Ты уверена? Это будет тяжело. Камиль будет давить, перевирать твои слова.

— Пусть давит. Я уже на дне. Мне некуда падать. А правду… правду я должна сказать. Хотя бы для себя.

В ее голосе была не истеричная решимость, а тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который потерял все и поэтому больше ничего не боится.

— Хорошо. Я буду с тобой, если хочешь.

— Нет. Мне нужно сделать это одной. Чтобы никто не мог сказать, что ты на меня повлияла. Это мой шаг. Мое… искупление.

Я не стала спорить. Она была права.

На следующий день, во время обеденного перерыва, мне позвонила мама. Сквозь слезы и облегчение она сказала, что Эльвира все рассказала. Подробно, без утайки. И подписала протокол. Тимур был поражен — такие чистосердечные признания встречаются редко. Особенно в делах о семейных дрязгах.

Дело приняло новый оборот. Показания Эльвиры, подкрепленные ее нынешним состоянием и заключением врачей о стрессе, ложились тяжелым грузом на чашу весов. Фальшивая справка, показания свидетелей со стороны отца, а теперь и признание второй стороны — все это создавало картину продуманного, жестокого обмана.

Суд назначил окончательное заседание через месяц. Ислам и Камиль, видимо, почувствовали, что земля уходит из-под ног. По отцу, они пытались выйти на контакт — предлагали «полюбовное соглашение», отказ от всех исков с их стороны, если мы отзовем наши. Отец, посоветовавшись со мной, отказал.

— Мы прошли слишком много, чтобы теперь отступать, — сказал он. — Пусть идет до конца. Пусть все увидят, кто он такой.

Тем временем жизнь вокруг нас медленно менялась. Я познакомилась с мастерской Халида. Это действительно было небольшое помещение в гаражном массиве, пахшее маслом, металлом и его трудом. Он с гордостью показывал оборудование, рассказывал о планах. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о деле своей жизни. Это было похоже на то, как я чувствовала себя, когда писала в блокнот.

Мы стали видеться чаще. Не как влюбленные, а как друзья, которым хорошо вместе. Он мог заехать после работы, отвезти меня в кафе, или мы просто гуляли по промерзшему парку, разговаривая обо всем на свете. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. Он принимал меня такой, какая я была — с моим тяжелым прошлым, с моими тихими вечерами за письмом, с моими внезапными приступами грусти.

Как-то раз, когда мы пили чай у него в мастерской, сидя на старых автомобильных сиденьях, он спросил:

— А что будет, когда суд закончится? Когда все это… уляжется?

Я задумалась. Раньше я не могла мыслить дальше следующего дня, следующей схватки. А теперь…