Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 42 – Альма Смит

— Как папа?

— В шоке. Сидит, не говорит. Поехали туда, Аля. Надо ехать.

— Я выезжаю. Встретимся там.

Я бросила трубку, наскоро собралась. Лейла, увидев мое лицо, спросила — что случилось? Я, не объясняя, выбежала.

Дорога в горный аул, где жила теперь Эльвира, показалась бесконечной. Снег, темнота, скользкий серпантин. Я сидела на заднем сидении такси и смотрела в черное стекло, где отражалось мое бледное лицо.

Зачем я еду? Чтобы простить ее? Чтобы сказать, что все хорошо? Нет. Ничего не было хорошо. Но я ехала. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями гнева и обиды, все еще жила та маленькая девочка, которая защищала свою сестренку от всех напастей. И эта девочка не могла не поехать.

Мы приехали под утро. Больница оказалась крошечной, на две палаты. Тетя Марьям, суровая и осунувшаяся, встретила нас в коридоре.

— Жива. Врачи говорят, опасность миновала. Но состояние тяжелое. И не столько физическое, сколько… душевное.

Отец стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Мама плакала. Я подошла к дверям реанимации. Через маленькое окошко увидела ее.

Эльвира лежала на койке, бледная, почти прозрачная. К руке были подключены капельницы. Глаза закрыты. Она казалась такой хрупкой, такой сломанной. Никакой злобы, никакого расчета. Просто несчастный, потерянный ребенок.

Меня пустили к ней ненадолго. Я села на стул рядом. Смотрела на ее лицо. И впервые за много месяцев не чувствовала ненависти. Только бесконечную, всепоглощающую жалость. И вину. Да, вину. Потому что я, старшая, не уберегла. Не уберегла ее от самой себя.

Она открыла глаза. Увидела меня. Сначала в них был испуг. Потом стыд. Потом слезы.

— Аля… — прошептала она еле слышно. — Прости… прости меня…

Я взяла ее холодную, беспомощную руку.

— Молчи. Не сейчас. Выздоравливай.

— Я не могу… Я не могу так жить… Все знают… Все презирают… Даже он… Ислам… он бросил меня. Сказал, что я обуза. Что из-за меня все рухнуло.

Она зарыдала тихо, безнадежно. И я поняла, что ее наказание было страшнее любого суда. Она осталась одна. С презрением отца, с жалостью матери, с равнодушием любовника. С своей собственной, съедающей ее изнутри виной.

— Ты не одна, — сказала я, и сама удивилась своим словам. — Мы здесь. Мама, папа. Я. Мы не бросим.

— Зачем? Зачем вам я такая?

— Потому что ты наша. Кровь. И ошибки кровь не отменяют.

Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными недоверия и надежды. Как тогда, в детстве, когда она разбивала вазу и боялась, что ее будут ругать. А я брала вину на себя.

Только сейчас я поняла разницу. Тогда я взяла вину, чтобы защитить ее от гнева. Сейчас я не брала ее вину. Я просто протягивала руку. Чтобы помочь ей подняться и самой нести этот груз. Если хватит сил.

Я вышла из палаты. Отец подошел.

— Как?

— Плохо. Очень плохо. Но жива. И, кажется, хочет жить. Теперь все зависит от нас.

Отец тяжело кивнул.

— Заберу ее домой. Как поправится. Будем лечить. Иначе… иначе я потеряю обеих дочерей. Одну из-за своей слепоты. Другую — из-за своей жестокости.

Мы пробыли там три дня. Пока Эльвиру не перевели в обычную палату, и врачи не сказали, что кризис миновал. Отец договорился о переводе в городскую больницу, поближе к дому.

Перед отъездом я еще раз навестила ее. Она уже могла сидеть.