Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 32 – Альма Смит

Я вызвала такси. Пока ехала, смотрела в окно. Город мелькал огнями. Я возвращалась туда, откуда меня выгнали. Но теперь не просительницей, а судьей.

Такси остановилось у нашего забора. Я вышла. Дом светился всеми окнами. Я долго стояла у калитки, набираясь сил. Потом вошла во двор.

Отец ждал меня на крыльце. Рядом стояла мама. Она увидела меня, сделала шаг вперед, но отец слегка поднял руку, остановив ее. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое. Признание. Уважение.

— Они в гостиной, — сказал он тихо. — Иди.

Я прошла через сени. Открыла дверь в гостиную.

Они сидели на диване. Эльвира — бледная, с заплаканными глазами, сжавшаяся в комок. Ислам — прямой, холодный, но в его позе читалась напряженность. Они оба подняли на меня глаза.

Тишина повисла густая, как смола. Я вошла, закрыла за собой дверь. Встала напротив них.

— Ну вот, — сказал отец, входя следом и занимая место в своем кресле. — Все в сборе. Теперь поговорим. По-честному. — Он посмотрел на Эльвиру. — Начинай.

Эльвира вздрогнула. Губы ее задрожали.

— Папа, я… я не знаю, что это было… Это Алия все подделала… Она ненавидит меня…

Отец резко поднял руку. Эльвира замолчала, словно ей заткнули рот.

— Я сказал — по-честному. — Его голос резанул воздух. — Или ты хочешь, чтобы я включил эти записи на большом экране? Чтобы соседи услышали, как ты смеешься над сестрой?

Эльвира расплакалась. Настоящими, истеричными слезами. Но теперь они не действовали.

Ислам выпрямился.

— Аслан-ага, давайте обсудим, как мужчины. Без истерик. Были ошибки. Да. Но все можно решить цивилизованно.

Отец медленно повернул к нему голову.

— Цивилизованно? — переспросил он с ледяным спокойствием. — Ты, который спал с женой сестры своей жены под моей крышей, учишь меня цивилизованности? Ты, который планировал, как опозорить мою дочь, чтобы свалить на нее свой грех? Ты?

Ислам побледнел. Он не ожидал такой прямой атаки.

— Это… это неправда…

— Встань, — приказал отец.

Ислам, после секундного колебания, встал.

— Иди сюда.

Ислам подошел к нему. Отец тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга. И вдруг отец, со всей силой, вложенной в это движение, ударил его. Не пощечину. Кулаком. В лицо.

Ислам отшатнулся, рухнул на колени, схватился за нос. Кровь потекла сквозь пальцы.

— Вот твоя цивилизованность, — сказал отец, дыша тяжело. — Теперь слушай. Ты больше не муж моей дочери. Ты больше не человек в моем доме. Если я увижу тебя в радиусе километра от моей семьи, я сломаю тебе не только нос. Ты понял?

Ислам, не поднимаясь, кивнул. В его глазах был шок и унижение.

— А теперь убирайся. Пока цел.

Ислам поднялся, шатаясь. Бросил последний взгляд — на меня, полный ненависти, на Эльвиру, полный презрения. И вышел, прижимая к лицу окровавленный платок.

Дверь хлопнула. В комнате снова тишина. Теперь только мы трое. Отец, Эльвира и я.

Отец повернулся к Эльвире.

— А теперь ты. Говори.

Эльвира, рыдая, выпалила какую-то невнятную смесь извинений, обвинений в мой адрес, оправданий. Что ее не понимали. Что я была слишком идеальной. Что Ислам был единственным, кто видел ее настоящую.

Отец слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Когда она замолчала, выдохшись, он сказал:

— Собирай вещи. Тебя завтра отвезет дядя к тете Марьям в горный аул. Там будешь жить. Помогать. И думать о своем поведении. Никаких телефонов, никаких гостей. Пока я не решу иначе.