Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 27 – Альма Смит

Добраться туда было сложно. Село в стороне от главных дорог. Но возможно. На автобусе с пересадками. Это займет целый день. И риск огромный. Меня там могут узнать. Но другого выхода не было.

Я попросила у мастера смены отгул на один день — сослалась на мигрень. Она, недовольно покряхтев, разрешила.

Рано утром я вышла из общежития. На мне была самая простая, немаркая одежда, платок, закрывающий половину лица. В кармане — новый телефон, деньги, флешка-копия. И решимость, холодная, как лезвие.

Я ехала в автобусе, смотрела в окно на мелькающие поля. Я возвращалась в прошлое. Не в свой дом, где меня ждала только новая боль. А в то, что было до всей этой лжи. В наше с ней общее детство. Чтобы найти там оружие против нее же самой.

Это было горько и несправедливо. Но иного пути не было. Или я найду там последнюю улику. Или найду там свое окончательное прощание с той Эльвирой, которая была мне сестрой. И с той Алией, которая верила в честность и любовь.

Автобус трясло на колдобинах. Я закрыла глаза. Впереди был старый бабушкин дом. И чердак, полный пыли, пауков и, возможно, спрятанной правды.

Дорога заняла больше четырех часов. Два автобуса, потом попутка на грузовичке с арбузами. Я вышла на въезде в село. Оно почти не изменилось. Те же кривые улочки, покосившиеся заборы, запах сена и навоза. Только машин стало больше.

Я шла, опустив голову, но глаза сканировали все вокруг. Знакомые лица, знакомые дворы. Вот дом тети Саиды, она сидит на лавочке, щурится на солнце. Я свернула в переулок, чтобы не проходить мимо.

Бабушкин дом стоял на отшибе, у самого леса. После ее смерти его унаследовала мамина сестра, тетя Марьям, но она давно переехала в город. Дом стоял заколоченный, с покосившимися ставнями. Сад зарос бурьяном по пояс.

Сердце колотилось. С одной стороны — здесь мог быть ключ. С другой — я чувствовала себя вором, подкрадывающимся к собственной памяти.

Я обошла дом сзади. Окно в подсобке было разбито еще с наших времен — мы залезали через него, когда забывали ключ. Стекол не вставили. Я отодвинула паутину и влазила внутрь.

Тишина. Пыль стояла столбом в лучах света из щелей. Запах затхлости, старого дерева, мышей. Я стояла в пустой комнате, где раньше стояла бабушкина кровать, и слушала биение своего сердца.

Потом пошла на кухню. Лестница на чердак была тут же, в углу, за занавеской. Та самая, скрипучая, с шаткими ступеньками.

Я полезла. Каждая ступенька громко стонала под моим весом. Но вокруг ни души. Только воробьи шумели под крышей.

Чердак был невысоким, в полный рост можно было встать только в центре. Свет проникал через слуховое окошко, затянутое паутиной. Повсюду хлам — старые сундуки, коробки, сломанная люлька, связки журналов.

Наше «секретное» место было за печной трубой. Там между кирпичной кладкой и деревянной обшивкой была щель. Мы проложили ее тряпками, чтобы вещи не сырели.

Я подошла, опустилась на колени. Руки дрожали. Я отодвинула старую, истлевшую тряпицу.

Щель была неглубокой. Я нащупала что-то твердое. Вытащила жестяную коробку из-под леденцов. Ту самую. На крышке был наклеен выцветший единорог.

Я открыла ее.

Внутри лежала смесь детского барахла. Фантики, стекляшки, бусы, пара писем от какой-то подружки по переписке. Наше с Эльвирой детство, законсервированное во времени.