Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 30 – Альма Смит

Просто одинокий мужчина в промокшем насквозь дорогом пальто, с воротником которого он, казалось, даже не потрудился подняться.

Увидев меня, он медленно, почти церемонно, отшвырнул сигарету, которая с шипением утонула в луже у его ног, и выпрямился. Мы стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные не только этим пространством, но и целой пропастью из прожитых врозь дней, обид, прозрений и молчания.

— Айла, — его голос прозвучал хрипло, и его едва не заглушил монотонный шум дождя.

— Магомед, — кивнула я, не делая ни шагу навстречу. Мое сердце на мгновение заколотилось, но не от страха, а от адреналина внезапной встречи.

— Что ты здесь делаешь?

Он сделал шаг вперед, и тусклый свет уличного фонаря выхватил его лицо из полумрака. Оно было не просто усталым; оно было изможденным, серым, с глубокими темными кругами под глазами, будто он не спал несколько суток.

В его взгляде, который я видела сквозь пелену дождя, не было ни прежней злобы, ни высокомерия, ни требований. Только усталая, горькая, вселенская покорность. Покорность человека, которого жизнь поставила на колени.

— Я получил бумаги из суда, — сказал он, и слова его повисли в сыром воздухе, лишенные какого-либо явного посыла. Это была просто констатация факта. Факта, который мы оба давно уже мысленно приняли.

— Все официально. Печать. Подпись.

В его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Была лишь пустота.

— Я тоже получила, — так же нейтрально ответила я, все еще не двигаясь с места, чувствуя холодную влагу, просачивающуюся через ткань моего плаща.

Мы снова замолчали. Дождь хлестал по асфальту, по мусорным бакам, по козырьку над нашей головой, наполняя паузу своим навязчивым, шипящим звуком.

— Я хотел… — он начал и запнулся, растерянно проводя рукой по лицу, сметая с него капли воды.

— Я даже не знаю, зачем пришел, честно. Просто… посмотреть на тебя. Увидеть, как ты. Своими глазами.

— Как видишь, — я развела руками, коротким жестом показывая на свою простую, немодную куртку, на потрепанную сумку с ланч-боксом внутри, на свои сапоги, покрытые грязными брызгами.

— Живу. Работаю. Возвращаюсь домой.

— Да, — он кивнул, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучало что-то похожее на уважение, смешанное с горькой иронией.

— Похоже, что так. Похоже, что действительно живешь.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в промокшую, темную мглу двора, будто ища там ответы на незаданные вопросы.

— Знаешь, что самое странное? — начал он снова, и его голос приобрел какую-то исповедальную, разбитую интонацию.

— Я не скучаю по тебе. Понимаешь? Я не скучаю по тебе, как по жене. Я… я скучаю по тому, кем я был, когда был с тобой. По тому уверенному, самодовольному, слепому идиоту, который был абсолютно убежден, что весь мир лежит у его ног, а его дом — это неприступная крепость. А теперь… теперь я никто. Без тебя. Без одобрения отца, которое я всегда воспринимал как должное. Без этого… этого фундамента. Я просто пустое место. Обиженное, злое и абсолютно пустое место.

Его слова не вызвали во мне ни злорадства, ни торжества, ни даже жалости. Лишь легкую, холодную грусть, как от прочтения старого, печального письма, не имеющего уже ко мне прямого отношения.

Он наконец-то увидел правду. Но эта правда была о нем, а не обо мне. Он оплакивал не меня, а потерю собственных иллюзий.