Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 29 – Альма Смит

— Айла!

Я обернулась в последний раз.

— А тебе не страшно? — прошептала она, и в ее глазах читался неподдельный ужас.

— Одной? Совсем одной? Без семьи? Без поддержки? Без… всего?

Я посмотрела на ярко освещенные полки, забитые едой, на людей, бездумно толкающих перед собой тележки, на светящуюся витрину со свежей выпечкой. Потом медленно перевела взгляд на нее, встретилась с ее полным страха взглядом.

— Было страшно, Лейла, — призналась я честно.

— Очень. Первые дни… это был животный, парализующий ужас. Как будто тебя выбросили из самолета в кромешную тьму, и ты не знаешь, есть ли внизу земля. Но потом… потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на дне. И это дно… оно становится твоим фундаментом. Ты отталкиваешься от него. — Я сделала паузу, подбирая слова.

— А теперь… теперь я чувствую себя птицей, которую выпустили из клетки. Да, на улице может быть холодно. Может быть голодно. Могут быть хищники и бури. Но небо… небо над головой — мое. Бесконечное. И это чувство… оно стоит любого страха.

Я улыбнулась ей на прощание — печальной, но твердой улыбкой — и пошла к кассе, не оглядываясь. Мое сердце билось ровно и спокойно. Я не чувствовала ни гнева, ни обиды на нее. Лишь легкую, щемящую грусть от осознания, что мы говорим на разных языках, живем в разных вселенных, разделенные не только пространством, но и пропастью в понимании.

Дома я поставила на стол тот самый йогурт, села на свой диван и стала смотреть в окно. Да, у меня не было больше огромной, роскошной квартиры, дорогих дизайнерских вещей и «статуса» замужней женщины из хорошей, уважаемой семьи. Но у меня была моя маленькая, но крепкая и светлая квартира, где каждая вещь была выбрана мной и несла в себе частичку моего «я».

У меня была работа, которая не только кормила меня, но и исцеляла душу, возвращая веру в красоту. У меня была подруга, с которой можно было смеяться до слез. И у меня было небо. Мое собственное, бесконечное небо, полное звезд и возможностей.

И впервые я подумала, что, возможно, сломанные розы, поставленные в правильную вазу, пахнут даже сильнее, трогают сердце глубже и живут в памяти дольше, чем те безупречные, идеальные цветы, что никогда не знали боли и не несли на себе шрамов своей истории.

Мое новое, обретенное с таким трудом спокойствие оказалось не хрупким стеклом, боящимся любого неосторожного прикосновения, а скорее закаленным, прошедшим через огонь стальным щитом.

И свою первую настоящую проверку на прочность оно прошло спустя месяц моей самостоятельной жизни, в один из тех противных, холодных и тоскливых четвергов, когда дождь не идет, а буквально сеет с неба мелкой, назойливой водяной пылью, проникающей под одежду и пробирающей до костей.

Я возвращалась с работы, торопясь к своему теплому, сухому и, что самое главное, безоговорочно моему убежищу. К чашке горячего чая с имбирем, к вязаному пледу, к книге, которую я читала без оглядки на время, и к благословенной тишине, которую мне не приходилось ни с кем делить.

Я уже почти подбежала к своему подъезду, как вдруг замерла на месте, словно врезавшись в невидимую стену.

Под узким козырьком, спасающим от моросящей измороси, куря и безучастно глядя на потоки воды, стекающие с крыши, стоял он. Магомед. Он был один. Без своей привычной свиты друзей, без братьев для моральной поддержки, без отца для устрашающего авторитета.