Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 17 – Альма Смит

Я не стала устраивать сцену. Не стала кричать. Вместо этого я медленно подошла к куртке, взяла ее и отнесла в ванную.

Включила воду, набрала в таз и стала стирать ее вручную, с таким остервенением, словно пыталась смыть с нее не только запах, но и все последние годы своей жизни.

Он услышал шум воды и выглянул из кухни.

— Что ты делаешь?

— Стираю, — ответила я, не поворачиваясь. Мой голос был плоским.

— От тебя пахнет чужими духами. От куртки тоже.

Воцарилась тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал истерики, обвинений. Получал лишь ледяное спокойствие.

— Это… от коллег в лифте надавили, наверное, — прозвучало наконец слабое оправдание.

Я выключила воду, выжала куртку и повесила ее сушиться. Потом повернулась к нему.

— Не важно, Магомед. Правда. Можешь даже не придумывать. Мне все равно.

Его лицо исказилось от злости. Мое равнодушие, похоже, задевало его куда сильнее, чем слезы.

— Что значит «все равно»? Что это за тон? Я же дома! Я не гуляю где попало!

— Поздравляю, — сказала я и попыталась пройти мимо него на кухню.

Он преградил мне путь.

— Нет, ты объясни! Что с тобой происходит? Мы живем как чужие! Ты со мной не разговариваешь, не смотришь на меня! Я стараюсь, а ты…

— Что ты хочешь услышать? — я посмотрела ему прямо в глаза.

— Хочешь, чтобы я сделала вид, что поверила в твою сказку про «коллег в лифте»? Хочешь, чтобы я похвалила тебя за то, что ты пришел ночевать домой, а не к своей Амине? Ты «стараешься»? Ты стараешься для кого? Для отца? Для видимости? Потому что для меня ты не сделал ничего. Ни-че-го. Ты просто существуешь здесь, как неприятный, но привычный предмет мебели. И пахнешь чужими духами.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и бессилия.

— Да как ты смеешь! Я… я все для тебя! Дом, еда, одежда! А ты…

— Мне не нужен твой дом! — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль.

— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был муж! Ты понимаешь разницу? А его нет. Его не было давно. И сейчас нет. И после того, как ты пришел сегодня, от тебя пахнет другой женщиной, я понимаю, что не будет никогда.

Я оттолкнула его плечо и прошла на кухню. Он не пошел за мной. Я слышала, как он хлопнул дверью в гостиную и включил телевизор на полную громкость.

Я стояла у раковины и смотрела на свое отражение в темном окне. Измученное лицо, огромные глаза. И впервые за эти три недели в них не было страха. Была решимость.

Запах чужих духов стал тем самым свистком, который возвестил об окончании перемирия. Игра была окончена. Пора было уходить. По-настоящему.

На следующий день я проснулась с четким, холодным решением внутри. Оно было таким ясным и неоспоримым, словно кто-то вложил его мне в душу пока я спала.

Все страхи — перед осуждением, перед одиночеством, перед гневом его семьи — куда-то испарились. Их место заняла простая, неумолимая правда: я умираю. Задыхаюсь в этой красивейшей, уютной тюрьме.

Магомед уже ушел. В воздухе все еще витал сладкий, призрачный шлейф чужого парфюма. Я прошла по квартире, глядя на вещи, которые когда-то выбирала с такой любовью.

Диван, на котором мы сидели, обнявшись, в первые месяцы. Шторы, через которые пробивалось утреннее солнце, и он будил меня поцелуем. Теперь все это было просто фоном для нашей немой пьесы.