Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 15 – Альма Смит

— И с теми друзьями, с которыми тусил. Отец сказал, что они дурно на меня влияют.

Опять «отец сказал». Во всем — тень его отца.

— Магомед, — положила я ложку.

— Я вернулась не потому, что верю тебе. И не потому, что простила. Я вернулась, потому что у меня не осталось другого выбора. Но это не значит, что все будет «как раньше». Это значит, что мы будем жить под одной крышей. Как соседи. Пока я не пойму, что делать дальше.

Он поднял на меня глаза, и в них заплясали знакомые огоньки гнева, но он тут же погасил их. Сдержался. Ради отца.

— Как скажешь, — пробурчал он в тарелку.

— Я буду стараться.

В этой фразе не было ни капли искренности. Была лишь холодная необходимость подчиниться воле рода.

Я встала и пошла в спальню. На кровати лежало мое стеганое одеяло, подаренное его матерью на свадьбу. Символ семьи, которую мы так и не создали. Я прилегла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Я вернулась в свою крепость. Но стены ее были сложены не из любви и доверия, а из страха, гордыни и долга. И дышать в этих стенах было нечем.

Я слышала, как он ходит по гостиной, как включает телевизор. Мы были так близко физически и бесконечно далеки друг от друга. И я понимала, что это затишье — не мир. Это лишь передышка перед новой, еще более страшной бурей.

Дни сливались в однообразную, серую полосу. Мы существовали в пространстве квартиры как два призрака, старательно избегая друг друга. Утром он уходил на работу, я оставалась в тишине, которая на этот раз не была давящей — она была моим убежищем.

Вечером он возвращался, мы обменивались парой ничего не значащих фраз о погоде или счетах за коммуналку. Это была пародия на семейную жизнь, тщательно отрепетированный спектакль для невидимых зрителей — его родителей, общества.

Он действительно «старался», как и обещал. Не опаздывал. Не грубил открыто. Иногда даже покупал продукты. Но его попытки были такими же безжизненными, как пластиковый цветок.

В его глазах не было тепла, только тяжелая, невысказанная обида и постоянная настороженность. Он ждал, когда я совершу ошибку, дам повод для нового взрыва.

В одну из таких вечерних «процедур» он, разгребая еду на тарелке, произнес, не глядя на меня:

— Мать звонила. Приглашает в гости в выходные. Все родные будут.

Внутри все сжалось. Выход в свет. Публичная демонстрация того, что «все наладилось».

— Я не поеду, — сказала я тихо, но четко.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах вспыхнула знакомая искра, но он тут же погасил ее.

— Почему?

— Потому что я не актриса, Магомед. Я не могу улыбаться твоей матери и твоим тетушкам, делать вид, что у нас все прекрасно. Они будут смотреть на меня с жалостью или с осуждением. Я не вынесу этого.

— Никто не будет смотреть на тебя, — он с силой отодвинул тарелку.

— Все будут просто рады видеть семью в сборе. Ты должна сделать этот шаг.

— Я никому ничего не должна! — голос мой дрогнул от нахлынувших эмоций.

— Я уже сделала тот шаг, который от меня требовали! Я вернулась! Чего тебе еще нужно? Картинки для альбома?

— Мне нужно, чтобы ты вела себя как нормальная жена! — его сдержанность начала трещать по швам.

— А не как затравленный зверек, которого силой притащили в дом! Хватит этого театра!

— Какой жены, Магомед? — я встала из-за стола, чувствуя, как подкашиваются ноги.