Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 13 – Альма Смит

— Я не могу, — прошептала я.

— Это Рашид-хаджи. Отказать ему — значит оскорбить не только его, но и всю его семью, все традиции. Это будет хуже, чем крикнуть Магомеду.

Я глубоко вздохнула и нажала кнопку разговора.

— Ассаламу алейкум, Рашид-хаджи.

— Ва алейкум ассалам, дочь моя, — его голос был ровным, глубоким, без тени гнева.

— Можно войти? Я пришел поговорить. Как отец.

Я посмотрела на Руслана. Он молча кивнул, его лицо было напряжено. Я открыла дверь.

Рашид-хаджи вошел в квартиру неспешно, окинул взглядом скромную обстановку, взгляд его на мгновение задержался на Руслане, но не выразил ничего, кроме легкой вежливой оценки.

Он был в традиционной папахе и темном чохане, и его присутствие казалось инородным в этой современной квартире.

— Прошу, присаживайтесь, — голос Руслана прозвучал собранно.

— Спасибо, сынок, — Рашид-хаджи мягко кивнул и опустился на стул у кухонного стола, положив руки на колени. Я села напротив, чувствуя себя школьницей на экзамене.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Айла, дочь моя, — начал он, и его слова падали, как тяжелые, гладкие камни.

— Мой сын совершил большую ошибку. Очень большую. Он ослеплен шайтаном гордыни. Я говорил с ним. Говорил жестко. Он плакал. Он сожалеет.

Я молчала, зная, что это лишь прелюдия.

— Но ты, — он посмотрел на меня, и в его глазах читалась не злоба, а нечто худшее — разочарование, — ты совершаешь ошибку еще большую. Ты рубишь дерево, под сенью которого должна была расти твоя семья. Ты выносишь сор на улицу. К чужим людям. — Он кивнул в сторону Руслана.

— Рашид-хаджи, я здесь не потому, что хочу позора вашей семье. Я здесь, потому что боюсь вашего сына. Он угрожал мне.

— Угрозы — это слова ветра, вырванные у человека в гневе! — его голос впервые зазвенел, но он тут же взял себя в руки.

— Он не поднимет на тебя руку. Я ему этого не позволю. Клянусь своим седыми волосами! Но то, что ты делаешь… это удар ножом в спину. Не только ему. Мне. Его матери. Нашему роду.

Он обвел рукой небольшую кухню.

— И ради чего? Ради этой конуры? Ради чужого мужчины, который тебе ничего не даст, кроме временного утешения? Ты думаешь, он женится на тебе? На разведенной? Нет, дочь моя. Он использует тебя и бросит. А ты останешься одна. Без семьи. Без поддержки. Без имени.

Его слова били точно в цель. Он говорил то, о чем я боялась думать.

— Вернись, — продолжил он, и его голос снова стал мягким, почти отеческим.

— Вернись домой. Даю тебе слово мужчины и мусульманина — он изменится. Я сделаю так, что он будет носить тебя на руках. Вы начнете все с начала. Забудете эту темную полосу. Родите детей. И мы все будем одной семьей. Сильной. Как и должно быть.

Он смотрел на меня с такой надеждой, с такой уверенностью в своей правоте, что мне захотелось кричать. Он не понимал. Он отказывался понимать, что «семья» для него и «семья» для меня — это разные вещи.

— Рашид-хаджи, — начала я, с трудом подбирая слова.

— Я верю вашему слову. Но я не верю ему. Я не могу вернуться к человеку, которого боюсь. К человеку, который предал мое доверие. Даже ради семьи. Даже ради вас.

Его лицо застыло, словно высеченное из камня. Доброта испарилась из его глаз, уступив место холодному, беспристрастному суду.

— Значит, ты выбираешь путь позора. Путь одиночества. — Он медленно поднялся.