Книга Запретный плод. Невеста в залоге, страница 17 – Альма Смит

Макс засмеялся, но смех прозвучал напряженно.

— Пап всегда прямолинеен. Алиса, не обращай внимания. Он со всеми так.

— Со всеми — нет, — поправил Виктор, не сводя с меня глаз. — Только с теми, с кем не хочется тратить время на ритуалы. Ты, я смотрю, сегодня тоже без ритуалов. Хорошо.

Я поняла, что он имеет в виду отсутствие макияжа, мои просто распущенные волосы. Я нарочно не стала прихорашиваться. Вызов. И он его принял.

Катер мягно отошел от причала. Двигатель заурчал едва слышно, и мы понеслись по гладкой воде, оставляя за собой пенный след. Ветер трепал волосы, брызги холодили кожу. Макс пытался что-то рассказывать о катере, о моторе, сыпал техническими терминами, явно заученными для этого случая. Виктор слушал, кивая, но его взгляд периодически возвращался ко мне. Он наблюдал, как я закрываю глаза, подставляя лицо ветру. Как цепляюсь за подлокотник кресла, когда катер берет легкий вираж.

— Боишься скорости? — спросил он вдруг, перебивая Макса.

— Нет. Я боюсь глубины, — ответила я, не открывая глаз.

— Мудро. Глубина — она всегда обманчива. Кажется спокойной, а внизу — течения, которые могут утащить. И холод. Вечный холод.

Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он говорил не о воде.

— Макс, принеси-ка мне папку из салона. Синяя, на столе, — сказал Виктор, не отводя от меня глаз.

Сыну явно не хотелось уходить, но привычка подчиняться была сильнее. Он нехотя поднялся и скрылся в каюте.

Мы остались одни. Шум ветра и мотора создавал иллюзию уединения.

— Вы играете с огнем, — тихо сказала я.

— Я знаю. Но я не обжигался уже очень давно. — Интересно вспомнить ощущение. Нравится ли тебе? — его вопрос повис в воздухе, многозначный и опасный.

— Что именно? — переспросила я, хотя прекрасно понимала.

— Быть здесь. Между нами. На грани. Чувствовать, как трясется твой уютный мирок. Испытывать ко мне не только ненависть.

Я посмотрела на убегающую за корму полоску берега — символ той жизни, что осталась позади.

— Я не знаю, что я испытываю. И это самое страшное.

— Это самое честное, что ты говорила за весь день. И за всю неделю. Ты пыталась быть просто Алисой. И что вышло?

— Неудача. Я не знаю, кто она. Она потерялась где-то между тем, кем меня хотят видеть, и тем… кем я становлюсь здесь, с вами.

— Возможно, она и есть та, что становится здесь. — Остальное — просто наносное. Школа, общество, ожидания. А здесь, на глубине, — только суть.

Макс вышел на палубу с папкой. Момент был разрушен. Но что-то повисло в воздухе между мной и Виктором — недоговоренность, тайна, связь, которой не было у меня с его сыном.

Остальное время прошло в тягостной светской беседе. Виктор ловко направлял разговор, задавая Максу вопросы о работе, вставляя острые, точные замечания. Я видела, как сын старается, пыжится, пытается выглядеть достойно в глазах отца. И видела, как Виктор смотрит на эти потуги с легкой, почти незаметной грустью. Он не презирал его. Он видел его слабость. И, кажется, корил себя за это.

Когда мы вернулись к причалу и собирались уходить, Виктор задержал меня на секунду, пока Макс отошел поговорить с кем-то из знакомых.

— Ты держалась хорошо. Не пыталась казаться своей. — Это ценно. — Это не комплимент. — Это констатация факта. До завтра, Алиса.

Он не сказал о новой встрече. Он ее назначил. Тоном, не терпящим возражений. И я, к своему ужасу, почувствовала не протест, а странное, щемящее ожидание.