Книга Заставь меня согрешить, страница 172 – Джей Ти Джессинжер

Операция длится шесть часов. Это самые долгие часы в моей жизни. Я знала, что так будет, но все равно это было хуже, чем когда Эй Джей лежал в операционной после того, как Эрик в него выстрелил. Недели ожидания натянули все мои нервы, как тетиву, и я едва могу дышать.

Я хожу взад-вперед. Пью кофе. И молю Бога.

Когда хирург заходит в зал ожидания, чтобы сообщить нам, что Эй Джей успешно перенес операцию и его перевели в отделение интенсивной терапии, никто не начинает ликовать, как в день свадьбы. Слишком многое поставлено на карту; это только половина дела. Однако все испытывают глубокое облегчение. Нико и Кэт обнимаются; Крис, Итан и Броуди дают друг другу пять; Кенджи и Грейс тоже обнимаются, как и мои родители. Джейми вернулся в Нью-Йорк несколько недель назад, но я пишу ему об этом дрожащими руками, а по моему лицу текут беззвучные слезы.

Небесная кладет руку мне на плечо. Она выглядит почти такой же разбитой, как и я.

Не говоря ни слова, мы обнимаемся. Когда мне нужно идти к Эй Джею, мама сжимает мою руку.

— Помни, что сказал хирург, дорогая. Пока еще рано что-либо говорить.

Пока еще рано говорить, будет ли он парализован, сможет ли говорить или помнит ли мое имя. Пока рано говорить о том, будет ли мой ребенок расти с отцом, который просто слеп, или с отцом, который вообще не может обходиться без круглосуточного ухода сиделки.

Но он жив. Он по-прежнему мой Эй Джей. И каким бы инвалидом он ни был, я буду любить его так же сильно. Всегда. Хирург ведет меня в его палату. Я стою за дверью и наблюдаю за ним. Его голова полностью обрита; я попросила медсестру сохранить его волосы.

— Он выглядит умиротворенным, — шепчу я доктору.

Он поворачивается ко мне.

— Мне нужно провести несколько простых тестов. Я могу вернуться позже, если хотите.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Я не уйду из этой палаты, пока он не очнется.

На его лице мелькает улыбка.

— Хорошо. После вас.

Он протягивает мне руку, и мы вместе заходим в внуть. С ощущением дежавю я встаю у больничной койки Эй Джея и беру его за руку. Она снова холодная. В палате холодно. Меня пробирает дрожь.

Врач наклоняется к Эй Джею и громко говорит: — Мистер Эдвардс? Вы меня слышите?

Эй Джей водит глазами под веками, но не открывает их. Я сильнее сжимаю его руку.

— Это плохо? — шепчу я, стараясь сохранять спокойствие.

— Нет. Он все еще под действием сильных седативных препаратов.

Врач достает из кармана пальто тонкий серебряный фонарик, открывает левую веко Эй Джея и светит ему в глаз. Затем повторяет процедуру с правым глазом, но, в отличие от предыдущего раза, делает паузу и говорит: — Хм.

Мне в вену вводят ледяную воду. В ужасе я спрашиваю: — Что это значит?

Врач бросает на меня быстрый взгляд и выпрямляется.

— В его правом глазу наблюдается зрачковая реакция.

Черт бы побрал этого врача! Неужели мне придется выколоть ему глаз?

— И что? — кричу я. Его совершенно не задела моя вспышка гнева.

— А ничего не должно быть.

Я отпускаю руку Эй Джея, наклоняюсь над кроватью и хватаю доктора за лацканы пиджака.

— И что это значит?!

Он явно видит, что я выхожу из себя, поэтому быстро добавляет: — Это значит, что по крайней мере в его правом глазу зрительный нерв еще функционирует. Это хороший знак, мисс Кармайкл. Это очень хороший, очень неожиданный знак. — Он осторожно высвобождает свои лацканы из моих пальцев.