Книга Цельсиус, страница 81 – Андрей Гуртовенко

Такси остановилось напротив здания театра без десяти семь. Впритык. Еще немного, и можно было совсем не приезжать. Я мало что помнила из того времени, когда в детстве ходила с мамой в театр. Но то, что на спектакль нельзя опаздывать, я не забыла. Просто не пустят в зрительный зал.

Водитель заглушил двигатель и терпеливо ждал. Его затылок и воротник джинсовой куртки распространяли в салоне ощущение хорошо сделанной работы. Я же позволила себе еще несколько секунд неподвижности. Рассматривала через стекло здание театра и не двигалась.

Выкрашенные в розовый цвет деревянные панели на фасаде. Три белые входные двери с расстекловкой в верхней трети. Довольно, впрочем, примитивной. И колоннада у входа – куда же без нее. Коринфский ордер, стандарт эпохи классицизма. На тимпане треугольного фронтона – непременные маски, лира, музыкальные инструменты. Чтобы развеять малейшие сомнения: ты в театре. Да, спасибо, но это я и без подсказок знаю.

Я в театре.

Водитель пошевелился. Обозначил свое присутствие. Пора было идти.

Щелкнула застежка-магнит на клатче. С едва слышным скрипом открылась дверца автомобиля. Я шагнула на вымощенную плиткой площадь. Еще раз посмотрела на коринфские колонны. Надела солнцезащитные очки. И, подгоняемая вконец обнаглевшим июнем, направилась к входу в театр.

Никита ждал меня внутри, на контроле. С билетами и с какой-то непростой улыбкой на лице. В джинсах, в рубашке и пиджаке. С неизменным шарфом, предназначение которого было теперь мне известно. Я даже ненадолго засмотрелась на него. Задержала взгляд на его лице, неожиданно показавшемся мне чуть ли не артистичным. С виду ни за что не догадаешься, что работает в отделе продаж.

Мы поздоровались, и в этот момент прозвучал второй звонок. Цейтнот – лучшее средство от рефлексии. Я едва успела зайти в туалетную комнату. И уже через несколько минут мы сидели на своих местах. Никита купил билеты в первый ряд – сцена была чуть ли не в двух метрах от нас. Я обернулась, оглядела расположившийся за спиной зрительный зал, прислушалась к себе. К своим ощущениям. Но не почувствовала ничего особенного. Мне почему-то казалось, что стоит мне только войти в театр, как я тотчас утону в воспоминаниях. О своем детстве. О папе. О спектаклях, в которых он участвовал. И о наших с мамой походах на эти спектакли…

Но, видимо, я не была в театре слишком уж долго, и воспоминания в конце концов просто выдохлись. Чересчур отдалились от меня, сделались неразличимыми. Так что все мои опасения оказались преувеличенными. Настолько, что я даже ощутила что-то вроде разочарования. Чуть ли не обмана. Своих ожиданий. Как, впрочем, и зрения. Потому что свет в глазах начал тускнеть, зрители у меня за спиной прекратили переговариваться. И в наступившей темной тишине я вдруг уловила едва заметные теплые волны. Исходящие от сидящего рядом со мной Никиты. Которого я так и не успела спросить, как он сумел узнать про дом с совами.

Спектакль назывался «Журавлев в небе». К своему стыду, я даже не удосужилась ничего про него почитать. Наверное, так до конца и не поверила, что действительно окажусь в театре.

В первые минуты представления я придирчиво рассматривала декорации. Машинально прикидывала, что бы я сделала по-другому. Отмечала огрехи освещения. Искала и находила ненатуральность в игре актеров. Втайне радовалась при виде все новых и новых доказательств. Того, что я на самом деле ничего не потеряла от нашего семейного театрального табу. Что театр – это не жизнь. Это сплошное надувательство. И поначалу я неплохо справлялась с этой задачей. Ровно до того момента, как неожиданно для самой себя с головой провалилась в происходящее на сцене.