Книга Цельсиус, страница 67 – Андрей Гуртовенко

Марина звала меня в клуб. Естественно, с Дашей. Я представила себе их пьяные возбужденные лица, лоснящиеся от косметических излишков и недвусмысленных желаний, и меня передернуло. Ни подруг, ни одноклеточных сегодня видеть совсем не хотелось. В этом смысле хорошо руководить крупной компанией. Всегда можно соврать о делах, которых нет. И никому и в голову не придет ловить тебя за руку.

Я рассказала Марине про субботний аврал в бюро и холодно извинилась. Я умею извиняться так, что человек сразу вешает трубку. И потом на несколько дней забывает мой номер. Но Марину этим не пронять. Недаром она столько времени ходит в моих подругах. Я просто вижу, как они с Дашей обсуждают, кому из них мне сегодня звонить. И почти всегда это Марина. Непробиваемая Марина. Худая, высокая и плоская. Не вылезающая из солярия. С красивым, но чересчур надменным лицом. С нестираемым с него апломбом. С клеймом дипломированного специалиста по направлению «архитектор-дизайнер». Изо всех сил желающая понравиться мужчинам. Но каким-то иезуитским образом делающая все, чтобы этого не произошло.

В результате мне пришлось пообещать Марине, что я обязательно встречусь с ней и Дашей в ближайшее время. И только после этого она положила трубку. Пусть и не очень охотно.

В каждом городе у меня один любимый архитектор. Это правило. Все, что больше одного, – уже всеядность. В Петербурге это Федор Лидваль. А, например, в Хельсинки, откуда пришел в Петербург мой любимый архитектурный стиль, – Ларс Сонк. Оба шведы по происхождению. Хотя имя Федор поначалу меня немного смущало. Лидваль – и вдруг Федор. Но потом выяснилось, что это всего лишь обрусевшая разновидность Фредерика. И я успокоилась.

Конечно, у обоих были стилистически близкие соотечественники. У Лидваля это Васильев, Бубырь и Претро. У Сонка – Сааринен, Гезеллиус, Линдгрен и Тарьянне. И все-таки имена этих шведов – первое, что всплывает в памяти, когда говорят про северный модерн. Или, как его называют в Финляндии, национальный романтизм.

Я оставила машину в подземном гараже. Доехала на метро до «Горьковской». Я люблю иногда спускаться под землю. Подземные помещения – они особенные. Не такие, как внутренние пространства обычных зданий. Потому что у них нет «снаружи», есть только «внутри». Я это ощущаю. Чувствую это всякий раз, как оказываюсь под землей.

Я вышла из метро и, пройдя через подземный переход, оказалась на противоположной стороне Каменноостровского, перед домом Федора Лидваля. Желтая штукатурка посерела от близости шумной и загазованной городской магистрали. Местами сильно облупилась. Но все равно это был он, первый в Петербурге дом в стиле северный модерн. Наше собственное, не продержавшееся и десятилетие ар-нуво. Впервые использованный в отделке горшечный камень, талькохлорит. Первые в городе шестиугольные окна со скосами. Совы и филины на фасаде. Появившись впервые здесь, они разлетятся потом по немногочисленным домам-родственникам. Включая дом с совами на Большом проспекте. Нарочитая асимметрия корпусов: северный – трехэтажный, южный – из четырех этажей. Дом строился постепенно. Несколько лет. И вместе с его возведением вставал на ноги новый для Петербурга стиль. Выходящий на Малую Посадскую корпус – самое его начало. Построенный последним южный корпус – уже расцвет. И еще. Это не просто первый дом, построенный Лидвалем. Это дом Лидваля. Он здесь жил и работал. В каком-то смысле он сам был этим домом. Пока не был вынужден навсегда уехать в Стокгольм.