Книга Не кошерно, страница 28 – Лебрута алей Ла

— Я знаю.

— Я всё ещё злюсь.

— Понимаю.

— И не доверяю.

— Принимаю.

— Но...

Пауза.

— Но?

— Но ты вернулся.

— Вернулся.

— И высидел семь часов.

— Высидел.

— Это... что-то.

— Что-то.

Молчим.

Гуччи выходит из комнаты.

Смотрит на него.

Подходит.

Нюхает его ботинок.

Отходит.

«Приемлемо», — говорит её взгляд.

Высшая похвала от Гуччи.

— Твоя кошка меня одобрила? — спрашивает Давид.

— Не возбуждайся. Она одобряет всех, кто может открыть банку с кормом.

— Я могу.

— Знаю.

Молчим.

— Рита...

— Кухня там. Иди. Сделаю чай. Поговорим.

— Хорошо.

Он идёт на кухню.

Я стою в коридоре.

Смотрю ему вслед.

Семь часов.

Он высидел семь часов.

Это не кошерно — прощать так быстро.

Но я не прощаю.

Пока — нет.

Я просто...

Даю шанс.

Один.

Продолжение следует.

Чай мы так и не выпили.

Он сидел за столом — измождённый, небритый, с тенями под глазами. Человек, который просидел семь часов на бетонном полу подъезда ради меня.

Я стояла у плиты. Спиной к нему. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, осязаемый. Как прикосновение.

Чайник закипал.

Я потянулась за чашками — и он оказался прямо за мной.

Когда успел встать — не слышала.

Не понимаю, как он двигается так бесшумно. Метр девяносто, восемьдесят килограммов мышц — а ступает как кот. Как хищник, который выслеживает добычу.

Добыча — это я.

— Рита...

Его дыхание — на моей шее. Горячее. Рваное. Он стоит так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду.

— Я же сказала — молчи.

— Не могу.

Его губы касаются моего уха. Едва-едва. Призрак прикосновения.

— Две недели, — шепчет он. — Каждую ночь. В той комнате. В темноте. Думал только о тебе.

Мурашки — волной по всему телу. От шеи до кончиков пальцев.

— Давид...

— О твоих глазах. О твоём смехе. О том звуке, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя вот здесь...

Его пальцы — на моей пояснице. Под футболкой. На голой коже. Горячие подушечки пальцев рисуют круги. Медленно. Издевательски медленно.

Я вздрагиваю. Всем телом.

— Я ещё не простила тебя.

— Знаю.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Я...

Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.

Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.

— Ты — что? — спрашивает.

— Я... забыла.

Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.

И целует меня.

Это не поцелуй.

Это — вторжение.

Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.

На границе боли.

На границе безумия.

Идеально.

Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.

Мокро.

Мгновенно.

Стыдно.

И — абсолютно плевать.

Чайник свистит — пронзительно, истерично.

Мне плевать.

Пусть свистит.

Пусть взрывается.

Пусть кухня горит.

Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.

Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.