Книга Тенгиз, страница 61 – Лебрута алей Ла

Потом она обвивает руки вокруг моей шеи. Её голова на моём плече.

— Спасибо, — шепчет.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что не позволил мне спрятаться.

Уношу её внутрь. Кладу на кровать. Она закрывает глаза. На её лице выражение, которое я никогда раньше не видел.

Спокойствие. Полное, абсолютное спокойствие.

— Ты можешь остаться? — спрашивает.

Впервые слышу от неё этот вопрос. Впервые она просит.

— Да.

Ложусь рядом. Её голова на моей груди. Её рука на моём животе.

Молчим. Долго.

— Это был опасный выбор, — говорит наконец.

— Какой?

— Вернуться.

— Почему опасный?

— Потому что теперь я знаю, что это возможно. Потеря контроля. И я захочу этого снова.

— Тогда я вернусь.

Она поднимает голову. Смотрит в мои глаза.

— Ты собираешься попытаться меня изменить?

— Нет.

— Или спасти?

— Нет.

— Тогда кто ты для меня?

Её глаза закрываются. Но на губах улыбка. Холодная, редкая, драгоценная.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

P.S.

Тенгиз не пришёл спасать.

Он пришёл понять.

И Виктория, королева без королевства, наконец позволила ему.

Это опаснее любви.

Это честнее любого обещания.

Это может разрушить их обоих.

И им обоим это нравится.

Два месяца назад я впервые спустился в подвал на Рубинштейна. Теперь это место знает меня так же хорошо, как я знаю его. Red Paradise. Название позерское, но атмосфера настоящая.

Сергей, хозяин — кавказец с лицом, которое рассказывает историю каждого удара. На его офисной стене два портрета: президент и друг, которого больше нет. Сообщение исходит из этой стены как излучение.

Я прихожу каждую пятницу около одиннадцати. Охрана уже знает: чёрная комната, час, Трикси.

Основной зал вибрирует. Басс отдаёт в груди, в костях, в членах всех присутствующих здесь мужчин. Танцпол освещен так, чтобы девушки казались одновременно близкими и недостижимыми. На сцене сейчас Вероника — огромные груди, татуировка на спине, взгляд, который смотрит сквозь толпу, в никуда. Её тело двигается механически, профессионально. Это не танец. Это работа.

Музыка меняется. Вероника спускается. На сцену поднимается Трикси.

Первое, что я вижу, — её волосы. Короткая стрижка боб, светлая, почти белая под огнями. Затем её глаза — голубые, огромные, нарисованные чёрной подводкой так, чтобы казаться ещё больше. Затем её тело.

Трикси носит чёрное бельё, которое едва его называешь бельём. Две узкие полоски ткани. Всё остальное — обнажённая кожа. Маленькая грудь, высокие соски, талия, которую можно обхватить двумя руками, длинные ноги.

Она не танцует как другие. Другие крутят бёдрами, вертят грудями, прижимаются к шесту. Трикси движется медленно, как если бы музыка была вязкой и она продавливала её телом. Её глаза смотрят прямо в толпу, но видят никого конкретного. Это взгляд человека, который находится в своём теле, но не совсем здесь.

Её руки касаются своего тела — груди, живота, бёдер — не как приглашение, а как изучение собственной территории.

Когда её взгляд встречается с моим на долю секунды, я вижу что-то, что другие не видят. Маленький вспыш узнавания. Потом он гаснет.

Танец заканчивается. Она спускается со сцены медленно, не торопясь. Её ноги в чёрных туфлях на каблуке делают каждый шаг вызовом гравитации.

Она подходит ко мне, уже зная, к какому столику идти. Садится рядом. Вздыхает, как если бы танец стоил её чего-то важного.