Книга Тенгиз, страница 49 – Лебрута алей Ла

Пока сердце не остановилось.

Телефон вибрирует снова. Сеть появилась на секунду.

"Нашёл?"

Пишу быстро: "Что именно?"

"То, от чего убегаешь. Страх стать им. Или страх, что уже стал."

Сеть пропадает.

Перечитываю.

"Страх стать им."

Отцом. С несколькими жизнями. Ложью. Криминалом.

Или.

"Страх, что уже стал."

Стоп.

Я не криминал. Бизнес чистый. Легальный. Проверенный.

Но остальное?

Несколько женщин одновременно. Параллельные связи. Ложь? Нет, я не вру — предупреждаю сразу. Но разве это не то же самое? Разве моя "честность" не прикрытие для той же системы, что была у него?

Контроль. Эмоции под замком. Люди как функции. Отношения как сделки.

Всё как у него.

Только я называю это честностью.

А он называл это любовью.

Какая разница?

Результат один — пустота.

У него была до смерти.

У меня есть сейчас.

Встаю. Иду к окну. Смотрю в темноту.

Озеро черное. Бесконечное.

Как пустота внутри.

Не сплю всю ночь. Сижу в его кресле. Ношу его рубашку. Думаю его мыслями.

К утру понимаю.

Я не боюсь стать им.

Я уже он.

Только версия 2.0.

С апгрейдом "честность".

Но суть та же.

Контроль вместо чувств.

Система вместо жизни.

Функция вместо близости.

Рассвет приходит медленно. Серый. Холодный. Честный.

Встаю. Выхожу на крыльцо.

Озеро становится видимым. Вода свинцовая. Лес зелёный. Небо белое.

Дышу глубоко.

Впервые за двадцать шесть лет — по-настоящему глубоко.

Воздух холодный. Режет лёгкие. Но чистый. Настоящий.

Нужно вернуться.

Не в Петербург.

К себе.

Настоящему.

Которого не знаю.

Которого боюсь.

Который под пустотой.

Здесь, в доме отца, среди его вещей, его запаха, его тишины — что-то сломалось.

Защита треснула.

Пустота шевелится.

Под ней что-то есть.

Страшное.

Болезненное.

Настоящее.

Готов ли увидеть?

Нет.

Но выбора больше нет.

Диана запустила процесс.

Карелия его продолжила.

Осталось дойти до конца.

Или сломаться окончательно.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

P.S.

Тенгиз приехал убежать.

Оказался в ловушке.

Самой страшной.

Ловушке правды о себе.

В доме отца.

В его кресле.

В его рубашке.

Понял главное.

Он не сын отца.

Он копия.

Улучшенная.

Или ухудшенная.

Граница размыта.

Следующая глава — возвращение.

Но вернётся не тот, кто уехал.

Или не вернётся вообще.

Третий день в доме отца и я больше не ем.

Не потому что нет еды — в шкафах гречка, консервы, что-то ещё, старое, забытое. Просто не хочу. Тело работает на чём-то другом. На пустоте, может быть. На страхе. На том, что растёт внутри и требует выхода, как гной из раны.

Смотрю в зеркало и вижу незнакомца. Борода густая, кавказская, как у всех Джапаридзе, чёрная, ухоженная ещё три дня назад, теперь просто есть. Глаза запали. Скулы проступили. Похудел. Быстро. Тело сжигает себя изнутри, как свечка — сначала воск, потом фитиль, потом ничего.

Хорошо, думаю. Пусть горит. Пусть остаётся только суть. Кости. Правда. То, что нельзя сжечь.

Выхожу в девять утра, когда туман ещё лежит на озере как саван на покойнике. Холодно. Ноль, может минус. Куртка отца пахнет им — табак, лес, что-то ещё, что-то мужское и мёртвое. Надеваю. Она велика в плечах, но это правильно. Я не дорос до отца. Никогда не дорасту.

Иду к сараю. Дверь скрипит так громко, что птица срывается с крыши с криком, похожим на детский. Сердце даёт сбой. На секунду думаю — это не птица, это что-то другое.