Книга Четыре дороги домой, страница 89 – Лебрута алей Ла

— Ты прав.

— Конечно, прав. Я всегда прав. Я — твоё подсознание. А подсознание не врёт.

Январь. Два года после возвращения.

Я просыпаюсь. Этери спит рядом. Сын уже не забирается в кровать — вырос, стесняется. Но дверь в его комнату приоткрыта. Я встаю тихо. Захожу. Смотрю.

Он спит. Раскинув руки. Одеяло скомкано. Волосы растрёпаны. Дышит ровно.

Я стою. Смотрю. Думаю: вот оно. Зачем я живу. Не для ресторанов. Не для денег. Не для славы.

Для этого. Для него. Для неё. Для нас.

Возвращаюсь в спальню. Ложусь. Этери открывает глаза:

— Куда ходил?

— Проверял. Всё ли на месте.

— И?

— Всё на месте.

Она улыбается. Закрывает глаза. Засыпает снова.

Я лежу. Смотрю в потолок. Слушаю тишину.

И понимаю: я — дома.

Не в Москве. Не в Карелии. Не в Истре.

Здесь. В Тбилиси. В этой квартире. С этими людьми.

Здесь — мой дом.

И я больше никуда не уйду.

Медведь сидит на подоконнике. Смотрит на рассвет:

— Ты знаешь, Гоги, я тут подумал. Может, мне пора уходить? Ты больше не нуждаешься в психоанализе. Ты целый. Счастливый. Честный. Зачем тебе медведь-галлюцинация?

— Останься, — говорю тихо. — Ты теперь часть меня. Часть этой жизни. Не уходи.

— Ладно, — соглашается он. — Останусь. Но только потому, что Этери хорошо готовит. И гозинаки тут офигенные. Лучше, чем в Карелии.

Рассвет. Тбилиси просыпается. Город шумит тихо — машины, голоса, колокола церквей.

Я закрываю глаза.

Засыпаю.

Счастливый.

Март третьего года.

Сын приносит из школы рисунок. Мятый. В пятнах от красок. Разворачивает на столе:

— Смотри, пап.

Три фигурки. Большая, средняя, маленькая. Держатся за руки. Над ними — солнце. Под ними — трава, нарисованная зелёными каракулями. Сверху — корявыми буквами: «Моя семья».

— Красиво, — говорю. Голос садится.

— Учительница сказала — повесить на холодильник. Чтобы все видели.

Вешаю. Магнитиком. Рядом с его фотографиями, с рецептами Этери, с напоминаниями о покупках.

Стою. Смотрю на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки.

Этери подходит. Обнимает сзади:

— Всё хорошо?

— Да. Просто... он нарисовал нас. Впервые. За три года. Впервые я вижу, как он видит нас. Вместе.

— А ты думал по-другому?

— Я боялся. Что он помнит. Те годы, когда я уезжал. Когда исчезал на месяцы. Когда он плакал в аэропорту.

— Он помнит. Конечно, помнит. Дети всё помнят. Но память — странная вещь. Плохое забывается. Хорошее остаётся. Он помнит не твои отъезды. Он помнит твои возвращения. Помнит, что ты всегда возвращался. И теперь помнит, что ты здесь. Каждый день. Это важнее.

Целую её в висок. Долго держу. Чувствую, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.

Медведь сидит на диване. Жуёт бублик:

— Видишь? Дети прощают. Всегда прощают. Если видят, что ты стараешься. Ты старался. Три года. Каждый день. Он это чувствует.

— Спасибо.

— Не благодари. Я просто констатирую факты. Кстати, у вас ещё бублики есть? Или я последний доел?

Апрель.

Кафе полно. Весна в Тбилиси — сезон туристов. Приезжают со всего мира. Китайцы, американцы, европейцы. Фотографируют каждый угол, каждое блюдо.

Одна пара — немцы, пожилые, лет шестидесяти — заказывает харчо. Пробуют. Женщина закрывает глаза:

— Das ist... это невероятно. Мы ели харчо в десяти ресторанах. Ваш — лучший.

— Спасибо.

— Вы добавляете что-то особенное?

— Любовь, — отвечаю не задумываясь. — Я готовлю для людей, которых люблю. Для сына, для жены. А вы просто здесь. Но любовь переходит. В еду. В атмосферу. В всё.