Книга Четыре дороги домой, страница 59 – Лебрута алей Ла

— Это нарушение, — говорит Ирина Петровна. — Штраф.

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч.

— За одну неделю разницы?!

— За несоблюдение санитарных норм.

Москва.

Город роботов.

Где правила меняются каждый месяц, а штрафы — растут каждый год.

— Хорошо, — говорю. — Что ещё?

Ирина Петровна продолжает проверку.

Холодильники — открывает, смотрит, нюхает.

Морозильники — то же самое.

Сухие склады — заглядывает в каждый угол.

Разделочные доски — проверяет на износ.

Ножи — измеряет. Чем — непонятно.

Раковины — трогает краны, смотрит на слив.

Два часа.

Два часа она ходит по моей кухне и ищет нарушения.

И находит.

Конечно, находит.

Потому что в Москве нельзя не найти. Если очень хочешь — найдёшь. Если очень-очень хочешь — найдёшь много.

— Итого, — говорит она в конце, — семь нарушений.

— Семь?!

— Дезинфекция — раз. Маркировка продуктов — два. Температура в холодильнике — три...

— Какая температура?! Там четыре градуса!

— Положено — от двух до четырёх. У вас — четыре и два.

— Это в пределах нормы!

— Это на границе нормы. Это — риск.

— Какой риск?! Это холодильник, а не ядерный реактор!

Ирина Петровна смотрит на меня.

Холодно.

Как тот холодильник.

— Вы хотите оспорить результаты проверки?

— Я хочу понять, что происходит.

— Происходит проверка. По жалобе. Анонимной.

— Кто написал жалобу?

— Анонимную. Это значит — без имени.

— Я понимаю, что значит «анонимную». Но кто-то же её написал?

— Это не имеет значения. Жалоба — есть. Проверка — была. Нарушения — найдены.

Смотрю на неё.

Она — робот.

Московский робот в человеческом теле. Инструкции, правила, штрафы. Никаких эмоций. Никакого сочувствия. Просто — работа.

— Общая сумма штрафов, — говорит она, — двести семьдесят тысяч рублей.

— Двести семьдесят?!

— Плюс — предписание об устранении нарушений. Срок — две недели. Если не устраните — повторная проверка и возможное закрытие.

Закрытие.

Слово бьёт как пощёчина.

Двадцать лет — и закрытие.

— Ирина Петровна, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Давайте обсудим.

— Что обсуждать?

— Ситуацию.

— Ситуация ясна. Нарушения есть. Штрафы есть. Предписание есть.

— Но может быть... альтернатива?

Она смотрит на меня.

Долго.

Внимательно.

— Какая альтернатива?

— Ну... — я замолкаю. — Вы же понимаете.

— Нет. Не понимаю. Объясните.

Смотрю на неё.

Она — не понимает?

Или — делает вид?

В Москве никогда не знаешь.

— Ладно, — говорю. — Забудьте. Выпишите штрафы. Мы заплатим.

Она кивает. Выписывает. Уходит.

Трое роботов — вместе с ней.

Я остаюсь.

На кухне.

С Давидом.

С Лией.

С двумястами семьюдесятью тысячами рублей штрафов.

— Батоно, — говорит Давид. — Что теперь?

— Теперь — работаем. Устраняем нарушения. Платим штрафы.

— А Ашот?

— А что — Ашот?

— Он же это устроил.

— Наверное.

— И что — так и оставим?

Смотрю на Давида.

На его руки — которые могут и хлеб месить, и... другое.

— Оставим, — говорю. — Месть — не наш стиль.

— А какой наш стиль?

— Выжить. Работать. Быть лучше.

Давид качает головой.

— Вы слишком добрый, батоно.

— Может быть. Но так — правильно.

— Для кого?

— Для меня.

Он уходит.

Я остаюсь.

Лия подходит.

— Двести семьдесят тысяч, — говорит она.

— Да.

— У нас есть?

— Есть.

— На счету ресторана?

— На моём.

Она смотрит на меня.

— На твоём личном?

— Да.

— Откуда?

Молчу.

Потому что откуда — это отдельный вопрос. Откуда деньги у человека с четырьмя семьями? Оттуда — где считают копейки, экономят на всём, откладывают на чёрный день.