Книга Четыре дороги домой, страница 40 – Лебрута алей Ла

И лошади.

Маленькие, крепкие, горные. Которые ходили по тропам, где машина не проедет, а человек — не пройдёт без верёвки.

— Он сажал меня впереди себя, — рассказываю. — Брал поводья. И мы ехали — вверх, в горы, туда, где небо ближе, чем земля.

— Как это — ближе?

— Вот так. Поднимаешься достаточно высоко — и облака оказываются под тобой. Смотришь на них сверху. Как на стадо овец.

— Ого, — выдыхает Саша. — Хочу так.

— В Грузию?

— На гору. Смотреть на облака сверху вниз.

— Когда-нибудь свожу.

Обещание.

Ещё одно.

В списке, который давно превысил лимит.

Но эти глаза.

Эта вера.

Ради неё — хочется хотя бы попытаться.

Конюшня появляется внезапно — за поворотом, за последним рядом берёз.

Длинное деревянное здание, выкрашенное в бордовый. Загоны. Манеж. Сеновал с распахнутыми воротами. И запах — лошади, сено, навоз, жизнь.

Я люблю этот запах.

Потому что это — дед Важа.

Это — горы.

Это — облака, на которые смотришь сверху.

Это — детство, которое было настоящим.

— Здрасьте! — девочки машут кому-то.

Женщина у загона оборачивается. Ватник, сапоги, руки — крепкие, рабочие. Лицо — обветренное, загорелое даже в ноябре. Глаза — как у лошади: большие, тёмные, всё понимающие.

— О, сёстры Волковы! — улыбается. — Опять к нам?

— С папой!

Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе.

— Папа, значит, — говорит. — Редкий вид. Занесён в Красную книгу.

— Работа, — начинаю.

— У всех работа. Вон, — кивает на загон, — у Грома тоже работа. Но он здесь, а не где-то.

— Гром — это?..

— Конь. Познакомитесь. Если он захочет.

Протягивает руку:

— Валентина. Хозяйка этого дурдома.

— Георгий.

— Грузин?

— Да.

— Вижу. Глаза выдают.

— Что выдают?

— Всё. Грузин не умеет прятать глаза. Даже когда прячет всё остальное.

Молчу.

Потому что — попала.

— Муж у меня был грузин, — продолжает она, ведя нас к конюшне. — Царствие небесное. Пел — соловьём. Готовил — богом. Врал — дьяволом.

— Сильно врал?

— Красиво. С душой. Так врал, что хотелось верить. Даже когда знала правду.

— И что вы?

— Любила. Двадцать три года. До самого конца.

— Несмотря на враньё?

Она останавливается. Смотрит на меня — прямо, без уловок.

— Враньё — это не противоположность любви, — говорит. — Это её... побочный эффект. Мы врём тем, кого боимся потерять. Тем, кто нам безразличен — не врём. Зачем?

Солнце светит сквозь щели в стене конюшни. Золотые полосы на тёмном полу. Пыль танцует в лучах — медленно, торжественно, как будто исполняет что-то важное.

— Вот, — Валентина останавливается у стойла. — Зорька. Для девочек — в самый раз.

— Зорька?!

— Что?

— Ничего. Было знакомство с одной Зорькой. Не очень удачное.

— С лошадью?

— С гусём.

Она смеётся:

— Гуси — это да. Исчадия ада в перьях. А эта Зорька — ангел. Терпеливая, добрая. Детей чувствует.

Зорька-лошадь — белая, в серых яблоках. Высовывает голову, фыркает. Глаза — огромные, карие, влажные.

Девочки тянут руки.

— Можно?

— Нужно. Она должна вас узнать.

Гладят. Шепчут что-то — на своём, сестринском. Зорька слушает. Кивает — или мне кажется.

— А для папы, — Валентина ведёт меня дальше, — вот. Гром.

Гром.

Чёрный. Огромный. С глазами, в которых — космос, интеллект и полное презрение к человечеству.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Поединок взглядов — как в вестерне, только вместо пистолетов — что-то более опасное. Понимание.