Книга Четыре дороги домой, страница 36 – Лебрута алей Ла

Деревни мелькают за окном.

Кузнецово. Три дома, два — заброшенных.

Михайловка. Церковь без купола, магазин с вывеской «Продукты», бабушка на лавочке.

Новое. Ничего нового — те же дома, та же церковь, та же бабушка. Или другая. Здесь все бабушки похожи.

Россия.

Настоящая.

Та, про которую не снимают сериалы и не пишут в глянцевых журналах. Та, которая просто — есть. Живёт, дышит, умирает — тихо, незаметно, без лайков и репостов.

Телефон молчит.

Все четыре — молчат. Зона покрытия здесь — как демократия в России: теоретически существует, практически — не работает.

И это — хорошо.

Два часа тишины.

Два часа — только я, дорога и Тундра, которая рычит на каждой яме.

Калязин появляется внезапно.

Маленький город на Волге. Известен одним — колокольней, которая торчит из воды посреди Угличского водохранилища. Когда строили водохранилище — затопили старый город. Колокольня осталась. Как памятник. Как напоминание. Как торчащий из воды средний палец истории.

Останавливаюсь на берегу.

Выхожу.

Колокольня — белая, одинокая, красивая. Стоит в воде, как будто так и надо. Как будто всегда так было.

Вокруг — туристы с фотоаппаратами. Человек десять, может больше. Снимают, селфятся, обсуждают.

— Красиво, да? — спрашивает женщина рядом. Лет сорок, рыжая, с фотоаппаратом на шее.

— Красиво.

— Грустно только.

— Почему?

— Ну как — почему? Целый город утопили. Ради водохранилища. Людей выселили, дома снесли, кладбища перенесли. А колокольню оставили. Чтобы помнили.

— О чём помнили?

— О том, что было. И о том, что можем повторить.

Смотрю на колокольню.

Думаю: вот и я так. Затопил свою жизнь. Построил водохранилище из лжи. А колокольня — торчит. Напоминает.

— Вы откуда? — спрашивает женщина.

— Из Москвы.

— Далеко заехали.

— Крюк делаю.

— Куда?

— К себе.

Она смотрит странно. Потом улыбается:

— Удачи.

— Спасибо.

Возвращаюсь в Тундру.

Еду дальше.

Калязин — Сергиев Посад. Сто тридцать километров. Дорога — лучше, почти асфальт. Тундра разгоняется до семидесяти. Почти скорость.

За окном — поля, леса, редкие деревни. Небо — серое, низкое, как потолок в хрущёвке. Ноябрь — некрасивый месяц. Честный, но некрасивый.

Телефон оживает где-то под Угличем.

Сеть ловит. Сообщения сыплются — одно за другим, как капли в ведро.

Чёрный. Лия. Пять сообщений: «Где ты?» «Почему не отвечаешь?» «Гоги, я волнуюсь!» «Перезвони!» «!!!»

Три восклицательных знака. Высшая степень тревоги в алфавите Лии.

Синий. Марина. Два сообщения: «Гоша, ты как?» «Жду к обеду. Целую».

Зелёный. Айно. Одно сообщение: «Медведь был?»

Откуда она... ладно. Ведьма. Не спрашиваю.

Красный. Этери. Три сообщения: «Гиоргико, сын скучает». «Когда прилетишь?» «Мама спрашивает».

Мама спрашивает. Тёща. Которая видит меня насквозь. Которая однажды сказала: «Зять, ты хороший человек, но несчастный. Почему — не скажу. Сам знаешь».

Знаю.

Отвечаю всем. По очереди.

Лие: «Жив. На рыбалке. Скоро буду».

Марине: «Еду. Буду к обеду. Целую».

Айно: «Был».

Этери: «Скоро, чемо сикварули (моя любовь). Передай маме — здоров».

Четыре ответа.

Четыре лжи.

Или — четыре полуправды.

Что одно и то же.

Сергиев Посад появляется к одиннадцати.

Город, который был Загорском, а до этого — Сергиевым Посадом, а до этого — просто монастырём, вокруг которого выросло всё остальное. Троице-Сергиева лавра — сердце русского православия, как пишут в путеводителях.