Книга Табакерка императрицы, страница 41 – Сергей Леонтьев

1949 год, Ленинград

Найдя свою фамилию в списках зачисленных, Анна облегчённо вздохнула. Экзамены она сдала не лучшим образом, с одной тройкой, и очень волновалась. Будь она мальчиком – могла бы спать спокойно. Мальчишек принимали и со всеми тройками, и даже вытягивали, не ставили неуды на экзаменах. Потому что подавляющее число абитуриентов было женского пола. А стране нужны мужчины – врачи, которые выйдут из института лейтенантами и готовы будут служить военными медиками там, куда пошлют. Девушки тоже получат лейтенантские погоны, в институте есть военная кафедра. Но с девушками сплошные проблемы: или замуж выйдут, или детей рожать начнут. В дальние гарнизоны не пошлёшь.

Всё это объяснила Анне тётка из приёмной комиссии, которая документы принимала. И посоветовала особенно не надеяться. Хоть и аттестат у Анны был хороший. Чуть-чуть до серебряной медали^[51] не дотянула. Всё испортила четвёрка по физкультуре. Ну не ладилось у Анны со спортом. А если бы получила медаль – сдавала бы один экзамен вместо трёх.

Тётя Нина умерла в декабре сорок второго. Меньше чем за месяц до окончания блокады. Анна совсем ослабела, еле ходила, но выжила. «Господи, кожа да кости!» – сказала докторша детского санатория, куда Анну определили в эвакуации. За месяц в санатории Анна снова стала на нормальную девочку походить, просто очень худую. А после санатория Анну направили в школу-интернат, окончив которую она и приехала в Ленинград, поступать в медицинский. Устроилась подрабатывать санитаркой в больнице и готовилась к экзаменам.

После зачисления Анне дали место в общежитии. В комнате кроме неё, ещё три девчонки жили. Все такие же, как она, без пап и мам, без жилья. Девчонки Анне понравились, приняли её хорошо, но в душе у Анны поселилась тревога. Комендантша при заселении предупредила, что в общежитии воруют. Предложила все ценные вещи сдать в дежурную комнату. У Анны была только одна ценная вещь – мамина табакерка, чудом уцелевшая в блокаду и во время эвакуации. Но сдавать её в какую-то дежурную комнату, тем более комендантше с вороватыми глазами, она не хотела. Уж лучше сдать в Эрмитаж. Мама говорила, что табакерка старинная и редкая, наверняка в Эрмитаж её возьмут. Пусть люди на эту красоту смотрят, нечего ей в чемодане хорониться.

Мужчина в отделе декоративно-прикладного искусства, к которому Анну направили, когда она пришла сдавать табакерку, выглядел как настоящий профессор, какими девушка профессоров представляла. В светлом, немного помятом костюме с жилеткой, с седыми, аккуратно уложенными волосами, бородкой клинышком и в круглых очках с толстыми линзами, чудом державшихся на самом кончике носа. Он сидел за письменным столом, на котором стояла табличка: «М. А. Александров, старший искусствовед, кандидат культурологии», и что-то писал в толстом журнале, периодически заглядывая в лежащую перед ним книгу. При этом кандидат культурологии имел вид чрезвычайно занятого человека. На Анну он взглянул с явным неудовольствием.

— Ну что вы застыли, барышня, проходите, садитесь, – мужчина показал на стул. – Что у вас?

— Я хочу сдать в музей ценную вещь.

— Ценности несите в ломбард, барышня, – проворчал старший искусствовед, не отрываясь от своих записей. – Мы принимаем вещи, имеющие историческую и культурную ценность.