Книга Табакерка императрицы, страница 24 – Сергей Леонтьев

Квартиру у них отобрали, и всё, что в квартире было, тоже отобрали. Хорошо хоть, Анюту в детский дом не определили, разрешили бабушке, матери Авксентия, забрать. Прасковья и сама не очень понимала, зачем сюда пришла и что делать будет. Только в память об Анне Демидовой, комнатной девушке покойной царицы, не могла не прийти. Дочку-то она в честь Демидовой Анной назвала, Сеня о том и не догадывался. Наврала ему, что в честь Анны Ульяновой^[36], он и поверил.

То, что квартиру и вещи у них отобрали, Прасковью, конечно, огорчило. Но она переживёт. К богатой жизни привыкнуть не успела – и отвыкать не от чего. Баба она работящая, даже когда муж при должности был – дома не сидела. Работала швеёй на обувной фабрике. После освобождения её обратно на фабрику взяли: пусть жена врага народа, а обувь-то народу шить надо. Дочка при бабушке, огород у них свой, картошки, капусты, морковки на всю зиму хватает. Так что переживут. Вот только табакерку жалко, последний подарок барыни Демидовой. Сеня сказал ей тогда, в восемнадцатом, что застрелили всех – царя, царицу, детей ихних и слуг. Если бы Демидова, царствие небесное, Прасковью не отослала – её бы тоже кончили. Потому никак не может Прасковья табакерку в чужих руках оставить. Не простит ей этого покойная барыня.

Вот только как табакерку вернуть? Не придёшь же к новым жильцам, не скажешь – отдайте. Прасковья два раза обошла вокруг дома, но так ничего и не придумала. В окнах их бывшей квартиры горел свет, на балкончике бельё сушилось – значит, живут. Может, просто подняться, позвонить в дверь, спросить по-хорошему? Она так и пялилась на окна второго этажа, когда кто-то крепко взял её за локоть. Прасковья вздрогнула, обернулась. Перед ней стоял дворник Фёдор.

— Прасковья Агафьевна? – Фёдор отпустил локоть. – Я знал, что придёшь. Пойдём.

— Куда? – испуганно спросила Прасковья.

— Пойдём, пойдём. – Федор пошёл вперёд, Прасковья, помедлив, последовала за ним.

Они вошли в подъезд, спустились на цокольный этаж в дворницкую. Фёдор подошёл к стоявшему в углу большому сундуку, окованному железом, откинул тяжёлую крышку, порылся, достал холщовый мешок, повернулся к Прасковье.

— За этим пришла?

Прасковья взяла мешок, распустила узел, заглянула внутрь. Старый гребень, платок, доставшийся от матери, две катушки ниток, Анютина игрушка – деревянная птичка, вырезанная слободским мастером, и… табакерка. Целая, невредимая. Прасковья достала табакерку, открыла – на дне подаренное Сеней к свадьбе колечко. У неё на глаза навернулись слёзы.

— Спасибо, Фёдор, – голос дрогнул, она готова была заплакать.

— Не реви, – сурово сказал Фёдор. – Жива осталась, выпустили – счастье твоё. Не многих отпускают. Прости, что мало сохранить удалось.

— Спасибо, спасибо, милый Фёдор, – повторяла Прасковья.

— Ты себя, баба, благодари за то, что нос не воротила, здоровалась всегда, о жизни, делах спрашивала. Другие, как заедут сюда, ходят голову задрав, дворников за людей не считают. Тьфу… Всё, иди, пока тобой тут не заинтересовались.

Прасковья плохо помнила, как вернулась домой. Всю дорогу шла и плакала о расстрелянном муже Сене, об убитой барыне Анне Демидовой, об отце, зарубленном белоказаками, о пошедших по кривой дорожке братовьях, о рано сошедшей в могилу матери, о своей, такой нескладной, жизни…