Книга Игра и грани, страница 8 – Марина Серова

Морозов долго и внимательно изучал меню, хотя читать там особенно нечего было, и наконец выдал:

— Капучино, пожалуйста.

Я невольно хмыкнула, женщина с книгой кашлянула, Артем нахмурился.

— Капучино нет, — невозмутимо сообщил он.

— Тогда латте, — не сдавался Морозов.

Я удивилась его невнимательности. А может, ему нравилось злить Артема? Или он привык получать желаемое любой ценой? Что бы это ни было, это не вписывалось в образ здравомыслящего бизнесмена, который начал складываться в моей голове. Хотя, возможно, я ошибалась.

Артем не раздражался, он просто констатировал:

— Молока нет. Могу предложить кофе в турке.

Морозов кивнул, расплатился картой и вернулся к столику. Когда он сел, я, извиняясь, произнесла:

— У Артема никогда не бывает молока, он…

Но Морозов тут же перевел тему, и его слова застали меня врасплох:

— Мне требуется помощь профессионального детектива. Ваша, если быть точным.

Слова Морозова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я ослышалась. Помощь детектива? Моя помощь? После трех месяцев вынужденного простоя, после бесконечных дней, заполненных лишь мониторингом местных пабликов и выдумыванием несуществующих преступлений, это прозвучало как насмешка судьбы. Или как ответ на невысказанную мольбу. Но нет, он смотрел на меня абсолютно серьезно, его взгляд был чист и прозрачен, без тени сомнения или игры. В его глазах читалась не просто просьба, а холодная, выстраданная решимость человека, дошедшего до крайней черты и тщательно взвесившего все варианты, прежде чем обратиться к незнакомке в захудалой кофейне. Эта решимость была пугающей в своей обнаженности.

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она обрушилась на уши, как вакуумная подушка, поглотив все фоновые шумы — отдаленный гул города, мерное тиканье часов на стене, даже собственное дыхание. Мой внутренний циник, обычно такой болтливый и едкий, наконец-то притих, ошеломленный и обезоруженный этой прямой атакой на мою профессиональную сущность. Где-то в глубине, под толстыми слоями апатии, сарказма и разочарования, что-то дрогнуло и встрепенулось — старый, почти забытый азарт охотника, учуявшего настоящий, живой след. Это чувство было одновременно страшным и пьянящим, как первая затяжка после долгого воздержания. Оно пугало своей интенсивностью и манило обещанием цели.

Эту хрупкую, звенящую тишину разорвал резкий, почти театральный стук фарфоровой чашки о столешницу. Артем, с абсолютно непроницаемым видом статуи, поставил перед собой на стойку заказанный Морозовым кофе.

Тонкие, почти прозрачные стенки фарфора были испещрены паутинкой мелких трещинок, а по краю шла скромная синяя кайма, местами стершаяся до белесых пятен. От чашки вился тонкий, соблазнительный пар, обещая ту самую крепость, ради которой стоило терпеть весь аскетизм этого места.

Грохот посуды в этой тишине показался до неприличия громким, как выстрел в оперном театре. Морозов лишь кивнул, не глядя на бармена, поднялся и направился к стойке, его движения были немного скованными, вымученными. Я же осталась сидеть, сжимая в похолодевших пальцах свою давно пустую чашку. Она остыла, как и мой энтузиазм за последние месяцы, но теперь внутри, в самой глубине, странно заныло и засвербело сладкое и тревожное предвкушение. Призрак дела. Настоящего дела.