Книга Запертый сад, страница 25 – Сара Харди

Еще он выделялся своим говором – несмотря на все старания, он по-прежнему говорил не так, как говорят образованные люди. Но об этом Кристоферу знать необязательно. Как и о том, что она уже была обручена с сыном близких друзей родителей, когда влюбилась в Джонатана.

— В тот день, – продолжала она, – главврач проводил обход, и за ним шел десяток молодых докторов. Они все стояли вокруг кровати одной старой женщины, и вдруг ее стошнило. Главврач заорал «Сестра!» и отпрыгнул, как будто от чего-то отвратительного, и все молодые доктора сделали то же самое. Кроме твоего отца. Он схватил тазик и держал его, успокаивал эту несчастную женщину, повторял «ничего, ничего», пока остальные всем своим видом давали понять, как им отвратительна эта старуха.

Она почувствовала, как защипало в глазах.

— Я никогда до этого не видела, чтобы мужчина был таким ласковым.

Кристофер пристально смотрел на нее, и его лицо снова изменилось, теперь он казался старше своих лет. Ему скоро шестнадцать. Если бы война продлилась еще два года, его бы призвали. Если бы он родился на три года раньше, его бы послали на Дальний Восток. Если бы…

— Мама, я знаю, что он думает о больных и о социализме и так далее, но мы-то как?

— Он и о нас думает, не сомневайся. Может быть, сейчас тебе так не кажется, но он старается изо всех сил, хотя сил этих не так много, и у него не очень получается. Но он прошел через такой кошмар. Представь, какое издевательство: он был блестящим хирургом, а его искромсал какой-то нацистский мясник.

— Был, – эхом откликнулся Кристофер. – Хотел бы я, чтоб он и теперь проводил дни в какой-нибудь операционной, а не сидел бы здесь и не орал на нас. Но руки у него теперь так и будут дрожать, да?

— Надеюсь, со временем станет получше.

— Но может, и нет? И мы застрянем здесь навсегда?

— А что, это так плохо?

Он отвернулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал тише.

— Том Мэйхью говорит, что лагерь был теплым местечком. Так что отец еще удачно отсиделся.

— Что?!

— Он говорит, пленных кормили, заботились о них, так что некоторые нарочно сдавались, чтоб выжить.

— Гадость какая! – закричала она. – Кристофер! Включи свое хваленое воображение. Вспомни, как выглядел отец, когда вернулся.

Она думала, что видела достаточно истощенных тел, но вид обнаженного мужа потряс ее – он весил всего семь стоунов^[7].

— Твой отец прошел через ад!

— А как же письма, которые он нам писал? – пробормотал Кристофер.

«Письма» Джонатана были пятью жалкими открытками – все, что она получила от него за все эти годы. Он действительно писал о лагере так, словно это было «теплое местечко»: он нашел там замечательных друзей – таких замечательных, что избегал всяких контактов с ними с тех пор, как вернулся; стал лучше играть в шахматы благодаря нескольким блестящим игрокам, живущим в его бараке; учил греческий; в теплые дни заключенные играли в крикет битой, сделанной из выдранной половицы.

Кристофер нахмурился.

— Он что, врал, чтобы мы не волновались? Обращался с нами как с малыми детьми, которые не могут вынести правду?

«Может, мы и не можем ее вынести», – подумала она. А Кристоферу ответила:

— Не забывай: все, что он писал, попадало к цензорам.

— Но сейчас же его никто не цензурирует. А когда я его спросил, каково там было, он опять завел шарманку про своего ненаглядного Эньюрина Бивена^[8] и его драгоценное государство всеобщего благоденствия и велел мне забыть про войну.