Книга Запертый сад, страница 155 – Сара Харди

— Такой благородный альтруизм свойствен тебе. – Она посмотрела на него почти по-доброму. – Я всегда знала, что ты не сможешь никому отказать в помощи. Но я осталась для себя. Понимаешь разницу? Мне нравилась работа. Я осталась из тщеславия! Из эгоизма! Чтобы проявить себя. Я поставила свои желания выше нужд собственных детей, и в результате…

— Джейн, остановись! Не надо казнить себя!

Она говорила, не слушая его:

— На самом деле – и я еще раз предупреждаю, что, если ты повторишь это детям, я никогда тебя не прощу, – быть медсестрой намного проще, чем быть матерью. Я люблю моих детей. Конечно! Но иногда рутина… Нет, дело не только в этом. Ты все время боишься что-то сделать не так, а в больнице… я работала с выдающимися людьми, и они меня уважали, и я была уверена, что правда хорошо делаю свою работу.

Ее лицо исказилось от отчаяния. Он растерялся. Джейн сейчас не обвиняет ни в чем его, но эти самообвинения совершенно безумны.

Много лет назад, когда у них еще не было детей, если у кого-то из них появлялся безнадежный больной, они умели помогать друг другу, находить утешение. Но сейчас? Она выглядела непривычно хрупкой, тонкие морщинки расходились от ее глаз, вокруг рта. Он не замечал их раньше. И подумал со стыдом: «Так я не смотрел».

Ее глаза обратились к нему, как будто она просила о помощи, и он осторожно, боясь неправильно истолковать эти знаки, сказал:

— Я думаю, тебе нравилось работать в больнице еще и потому, что там тебя все слушались, не то что дома.

К своему облегчению, он увидел легкую улыбку. И продолжил:

— Когда я здесь ковыляю по своим обходам, мне говорят, как ты прекрасно лечила всех во время войны, когда заменяла доктора Хьюза. Кажется, они и сейчас предпочли бы, чтобы их лечила ты, а не я.

Она пожала плечами, но уже казалась больше похожей на себя.

— Тебе бы не понравился Хьюз. Я поддерживала легенду, что он слишком болен, чтобы работать, но на самом деле для «старых семей» он всегда чувствовал себя неплохо. Так что я…

— Ты его покрывала! Я люблю тебя, Джейн!

Но она снова не слышала его и опять принялась складывать и разворачивать носовой платок.

— Так что вот мой секрет, – сказала она. – Правда о том, зачем я осталась. Видишь, я понимаю, почему ты остался добровольцем.

— Ох, Джейн! Я бы тоже остался в Лондоне! Я точно это знаю. Почему ты мне не сказала? Я бы не дал тебе так себя терзать…

— Вот как? – Она снова рассердилась. – А ты мне разве что-то рассказывал? Все, что я знаю об этих лагерях, – то, что ты писал в письмах, пять листков ерунды про крикет и шахматы. Я могу только догадываться, как ужасно там было, по тому, во что это превратило тебя…

В скотину, подумал Даунс, но она не окончила фразу.

— Я знаю, я был скотиной, – сказал он вслух и добавил так осторожно, как только мог: – Но и ты… тоже изменилась.

Она ничего на это не возразила, только смотрела невыносимо печально. Как он жалел, что не может вернуть ей потерянные годы.

— Почему, почему ты не можешь сказать мне правду про эти пять лет? – спросила она.

— Я не могу. Просто не могу.

— Но сейчас есть врачи, которые…

— Думают, что все обязательно надо выволакивать на свет Божий, – перебил он, чувствуя, что она загоняет его в угол этим упоминанием медицинской науки. – Это не для меня.