Книга Порченая, страница 41 – Тала Тоцка

А Катю потом отпустил.

— Катарина оставила завещание. Все, что ей оставил в наследство дед, она завещала епископату Палермо. Как-то провернула это через падре Себастьяно. Он служит в капелле при дворце, ты должен его помнить, — говорит отец. — Можешь поговорить с ним. Катарина исповедовалась у него, ее бабка приводила в часовню.

— Спасибо, дон, я попробую, — еле ворочаю языком.

Голова кажется объятой пламенем, грудь распирает, там тоже горячо и полыхает. Невыносимо хочется глотнуть воздуха, но его не хватает.

Отключаю телефон, сажусь прямо на тротуар и роняю голову на сложенные на коленях руки.

Нахера мне все эти гребаные нули и миллиарды?

Нахера это все?

Если я проебал главное?

Я проебал Катю.

И это я ее убил.

И не только ее...

Мои шаги гулким эхом отдаются в сводах Палатинской капеллы.

Сегодня я здесь впервые.

В детстве меня сюда не приводили. Часовня древних сицилийских королей не для таких людей, среди каких я рос.

Мать предпочитала скромную приходскую церковь, она стояла у самого въезда в наш поселок. Простая, каменная без росписи и витражей. А с тех пор как я вырос, я вообще перестал заходить в храмы.

Даже сегодня я здесь по делу.

Капелла, встроенная в королевский дворец, залита светом, который струится сквозь высокие окна. Он отражается в золоте мозаик, ложится на камень и дерево, будто подсвечивая их изнутри. Но меня не трогает все это великолепие.

Стоя под величественными сводами среди строгой роскоши и тишины, я не чувствую должного трепета. Только холод и внутреннее напряжение.

Я не верю ни в бога, ни в черта. Слишком много зла я видел, которое творили обычные люди. Они прекрасно обходились без всяких чертей.

И чтобы сотворить добро, не обязательно напрягать бога. Каждый вполне способен справиться самостоятельно.

Скамьи ровными рядами уходят вглубь. Возле алтаря замечаю невысокую фигуру в рясе.

— Доброго здоровья, синьор! Где я могу найти падре Себастьяно?

Он поворачивается ко мне, легким кивком приглашает подойти.

— К вашим услугам, — говорит он приветливо. — Вы хотите исповедаться?

— Нет, святой отец, я пришел по делу, — отвечаю. — Хочу спросить у вас о девушке. Ее звали Катарина Джардино, вы должны ее помнить.

Повисает пауза, но ни выражение лица, ни тон падре не меняется.

— Что именно вы хотите узнать?

— Мне нужно знать, что с ней случилось?

Он смотрит пристально. Взгляд цепкий, изучающий, будто хочет заглянуть под черепушку.

— А почему вы решили, что у меня есть, что вам рассказать?

— Она приходила сюда не так давно и исповедовалась перед тем, как... исчезла.

Падре смотрит внимательно, я хотел бы увидеть настороженность в его взгляде, но ее там как не было, так и нет.

— Как вас зовут?

— Макс... Максимилиан. Залевски.

— Вы из ее семьи?

— Нет.

— Семья ищет девушку, идите к ним. Почему вы пришли ко мне?

— Вы были последним, с кем она говорила. Скажите, это правда, что она по своей воле бросилась с обрыва? Что она... была беременна?

Последние слова колом становятся в горле, с трудом продираются сквозь гортань, но я заставляю себя их вытолкнуть. Падре Себастьяно с удивлением вскидывает голову.

— Вы в самом деле считаете, что она приходила брать у меня на это благословение? И в самом деле считаете, что я ей его дал?

Мгновенно остываю, в некоторой степени даже становится неловко. Конечно, нет, я же не совсем отбитый. Пусть я и был херовым христианином, но какие-то азы я все-таки помню.