Книга Ты опоздал, любимый, страница 87 – Юлий Люцифер

— Он когда-нибудь… пытался связаться со мной? — спросила я, не поднимая глаз.

Елена помолчала.

— Да.

Горло сжалось так, что стало трудно дышать.

— Когда?

— В разное время. Несколько раз, когда вы были подростком. Потом позже, уже после двадцати. Насколько я знаю, через общих знакомых он пытался узнать о вас, передавал открытки, один раз — письмо. До вас ничего не доходило.

Я закрыла глаза.

Письмо.

Господи.

Письмо.

Все эти годы я жила с простой схемой: отец ушел и не вернулся. И это было больно, но хотя бы чисто. Теперь же в эту схему снова влезла мать со своим вечным “я лучше знаю, что тебе выдержать”.

— У вас есть что-то? — спросила я.

Елена покачала головой.

— Нет. Письма я не видела. Но видела один разговор. После него ваша мать сказала мне буквально: “Я не дам ему являться в жизнь дочери, чтобы потом снова бросать. Пусть она лучше ненавидит один раз, чем надеется много лет.”

Меня качнуло.

Не телом. Внутри.

Потому что в этой фразе было все.

Вся ее логика.

Вся ее любовь, смешанная с ужасом.

Вся причина, почему рядом с Данилом она сделала почти то же самое.

Лучше один раз отрезать.

Лучше один раз разрушить.

Лучше пусть дочь ненавидит, чем надеется.

Я поняла ее.

И в ту же секунду поняла, что именно это не смогу ей простить так легко.

Потому что надежда — это не то, что мать имеет право вырывать у ребенка своими руками, даже если боится, что потом будет еще больнее.

— Спасибо, — сказала я наконец.

Елена кивнула.

— Я не пришла вас ломать.

— Знаю.

— И не для того, чтобы вернуть вам отца в красивом свете. Он не герой.

— Я уже поняла.

Она чуть смягчилась в лице.

— Просто вы имеете право знать, что мужчины иногда виноваты не меньше. Но и не всегда так просто, как нам потом рассказывают женщины, которые выжили и решили, что только их версия боли безопасна для детей.

Когда она ушла, я еще долго сидела за столом.

Не двигалась.

Не писала никому.

Не плакала.

А потом поняла, что не могу сейчас идти домой одна с этой новой правдой внутри.

Я встала и подошла к дальнему столику, где все это время сидел Артём с чашкой давно остывшего кофе и делал вид, что читает новости.

Он поднял глаза сразу.

И ничего не спросил.

Я просто села рядом и сказала:

— Она приходила и к отцу тоже.

Он очень тихо выдохнул.

— Я понял по твоему лицу, что там что-то совсем глубокое.

Я засмеялась — коротко, почти беззвучно.

— Кажется, вся моя семейная система строилась вокруг того, чтобы никто никогда не имел права быть просто слабым. Только чудовищем. Или исчезнувшим.

Он долго смотрел на меня.

— А ты?

— Что я?

— Кем ты делала мужчин в своей жизни?

Удар.

Точный.

Бесконечно точный.

Я отвела взгляд.

Потому что да.

Отец — пропавший.

Данил — предатель.

Кирилл — хороший, но чужой.

Мужчины в моей голове всегда очень быстро превращались в роли. Это было легче, чем выдерживать их человеческую сложность.

— Кажется, я тоже так делала, — призналась я.

— Это не приговор, — сказал Артём. — Это просто то место, с которого ты теперь видишь дальше.

Я повернулась к нему.

И вдруг очень отчетливо почувствовала, как сильно мне нужно именно это: не мужчина, который объяснит мир, а мужчина, рядом с которым можно выдержать, что мир сложнее, чем хотелось бы.

Я накрыла ладонью его руку.

Просто так.

Не из драмы.

Не из просьбы спасти.