Книга Ты опоздал, любимый, страница 89 – Юлий Люцифер

Мама не плакала.

И это было новым.

Не потому, что ей не было больно. А потому, что, кажется, она впервые поняла: слезы здесь уже не валюта.

— Я жила с мыслью, что если мужчина слабый, то его лучше убрать сразу, — сказала она.

Я смотрела молча.

Она продолжила, будто уже знала: сейчас или честно, или никак.

— Твой отец не был чудовищем, Лера. В этом и была проблема. Если бы он был просто мерзавцем, мне было бы легче. Но он был человеком, который любил тебя, временами любил меня по-своему, а потом влюбился в другую, растерялся, задергался, начал метаться, обещать, исчезать, появляться. Я увидела, что это будет тянуться месяцами, может быть, годами. И поняла: если не отрежу я, он будет держать нас всех в этом полуподвешенном состоянии бесконечно.

Я прикусила губу изнутри.

Потому что это звучало… правдоподобно.

Не правильно.

Не простительно.

Но правдоподобно.

— И ты решила отрезать, — сказала я.

— Да.

— За него. За себя. За меня.

— За всех.

Я резко шагнула к столу.

— Вот именно! Вот именно это ты все время и делаешь! Решает “за всех” всегда один человек — ты. Как будто тебе выдали пожизненное право первой подписи на чужие судьбы.

Она дернулась, но не отступила.

— А кто бы это сделал? Он? Твой отец? Он не мог выбрать даже между женщинами, что уж говорить о достойном уходе.

— Это был его провал, не твой мандат!

Мой голос ударился о плитку, о шкафчики, о прошлое, которое слишком долго пахло здесь правильностью.

Мама встала.

И вот теперь в ней тоже появилась злость — старая, горькая, уставшая.

— А ты знаешь, как выглядит жизнь рядом с мужчиной, который “не может выбрать”? — спросила она резко. — Знаешь, как это — просыпаться каждый день в ожидании, что сегодня он придет, а завтра исчезнет? Смотреть на ребенка и понимать, что этот человек любит вас обоих, но не настолько, чтобы быть взрослым? Сидеть и ждать, пока он наконец решит, кто вы для него: семья, совесть или удобная привязанность?

Я молчала.

Потому что знала.

Не по отцу.

По Данилу.

И это осознание ударило так сильно, что на секунду стало нечем дышать.

Мама увидела это по моему лицу. Конечно, увидела.

— Вот, — сказала она уже тише. — Ты знаешь. Ты уже это проживала. Поэтому я не могла смотреть, как ты идешь туда же.

Я закрыла глаза.

Да.

Я знала.

Но от этого ее вина не становилась меньше.

Наоборот — страшнее. Потому что теперь я понимала: она не была ледяной машиной контроля. Она была женщиной, в которой старая боль так и не закончилась, а просто сменила форму и однажды надела маску материнской правоты.

— Я понимаю тебя, — сказала я наконец.

Она моргнула.

Я открыла глаза.

— Вот что самое ужасное. Я понимаю, почему ты это делала. Понимаю страх. Понимаю желание вырвать меня из того же ада. Понимаю, почему мужчина, который “не может выбрать”, для тебя почти страшнее открытого подлеца. Потому что подлец ранит один раз. А слабый человек ранит долго. Мелко. С надеждой в промежутках.

Мама смотрела на меня не отрываясь.

И в ее взгляде впервые мелькнуло не упрямство.

Узнавание.

— Но понимаешь, что это не спасает тебя? — продолжила я. — Потому что ты, защищая меня от боли ожидания, сама превратилась в человека, который отрезает надежду раньше, чем жизнь успевает ее проверить. Ты не дала ни мне, ни отцу, ни Данилу пройти через собственную правду. Ты везде ставила свою. И называла это любовью.