Книга Развод в прямом эфире, страница 79 – Анастасия Ридд

Папа снова замолкает, делая глубокий вдох, будто ему не хватает кислорода.

— Роды были тяжёлыми. Что-то пошло не так. Врачи позже говорили о какой-то инфекции. Сепсис, — отец делает паузу. — Её не стало на пятые сутки. Ты была здорова. А я… я перестал существовать. Видел в тебе её черты — её глаза, её улыбку и сходил с ума от боли. Я не мог тебя брать на руки. Не мог смотреть без боли. Я словно стал пустым местом и каждый день, каждую секунду винил себя.

Я сижу не дыша. Боль, сопровождающая пару на протяжении стольких лет, передается и мне.

— Наташа пришла и взяла на себя всё, — продолжает он. — Тебя, быт, похороны и меня. Она вытащила нас обоих с того света. Я не знаю, что было бы, если бы не она.

Он наконец смотрит прямо на меня, и в его глазах отражается мольба о понимании.

— А потом она предложила выход для твоего же блага. Чтобы у тебя была мать в документах. Чтобы не было лишних вопросов, жалости, шепота за спиной в садике, в школе. Чтобы жизнь была как у всех, — произносит папа срывающимся голосом. — Мы изменили запись в свидетельстве через её знакомых. Оформили всё так, будто она – твоя биологическая мать. А спустя еще некоторое время, чтобы картина была окончательно безупречной, мы расписались. Поначалу это был просто брак с расчетом на нормальную жизнь для тебя. Я был в неоплатном долгу. И я был слаб. Я думал, что делаю как лучше…

Вот теперь всё встает на свои места. Ее холодность и отстранённость. Я регулярно видела ее взгляд, полный не любви, а тяжкой обязанности и скрытого раздражения. И все потому, что она — моя тетя, вынужденно взявшая на себя заботу о ребёнке сестры. Ребёнке, который был похож на ту, кого она, возможно, тоже любила и потеряла и который стал вечным живым напоминанием.

— До рождения Олеси Наташа относилась к тебе иначе, а после переключилась на свою родную дочь, — добавляет отец.

— Олеся — ваша совместная дочь, — тихо говорю я. — И в момент ее рождения для мам… Наташи все изменилось. Теперь все понятно, папа.

— Ты — живое напоминание о Свете, — заканчивает он. — Напоминание о её сестре, которую, я уверен, она тоже любила. Но и напоминание о её роли. Чем старше ты становилась, чем больше была похожа на Свету, тем сложнее ей было это выносить. Я видел эту ревность, но не придавал значения. И только сейчас я все понимаю. Прости меня, Алёнка. Прости за то, что не рассказал раньше. Я просто хотел, чтобы у тебя было счастливое детство.

Я беру пару за руку, чувствуя, как из-под меня наконец выбивают последнюю и такую шаткую опору. Но несмотря на это внутри меня возникает долгожданное облегчение. Она не была моей матерью. Она была тётей, взявшей на себя тяжелейшую ношу, которую так и не сумела полюбить. А я была для неё ребёнком погибшей сестры, которого она должна была растить. Я стала ее обязанностью и вечным напоминанием о потере.

— А есть фотографии Светы?

Отец быстро кивает и снова какое-то время молчит.

— Там на дне шкатулки есть фотографии.

Я снова ныряю рукой в шкатулку и под слоем документов нахожу две фотографии.

На меня смотрит молодая и очень красивая женщина. У неё тёмные, вьющиеся до плеч волосы, большие голубые глаза и такая же улыбка с уточками на щеках как у меня. Она сидит на подоконнике и широко улыбается, глядя прямо в объектив. Я переворачиваю снимок.