Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 116 – Татьяна Никольская

Мы смотрим друг на друга — две женщины, связанные кровью и тайной одного маленького мальчика. Мы по разные стороны баррикады любви.

— Дай мне слово, Дениз, — говорю я, не отводя взгляда. — Ещё раз. Торжественное. Что ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не расскажешь Дамиру о Денисе. Что ты будешь хранить эту тайну, как… как клятву мне. И ему. — я киваю на спящего сына.

Она молчит. Борется с собой. Я вижу, как в ней бьются верность брату и верность мне, её другу, и этому ребёнку на её руках.

— Ты просишь меня предать свою кровь, — тихо говорит она.

— Я прошу тебя защитить мою, — так же тихо отвечаю я. — И твою. Потому что если он узнает… я не знаю, что будет. Но я знаю, что покоя нам больше не видать. Никогда.

Она снова смотрит на Дениса. Потом медленно, будто каждое движение даётся с огромным усилием, подносит его ко мне. Я беру сына на руки. Его теплое, спящее тельце — мой главный аргумент, мой щит и моя правда.

— Хорошо, — выдыхает она, и кажется, что она постарела на десять лет за эти пять минут. — Я даю слово. Ничего не скажу. Но, Катя… это неправильно. Это совсем неправильно.

— Мир редко бывает правильным, — говорю я, укладывая Дениса обратно в коляску и пристёгивая его. — Чаще всего он просто… есть. И ты выживаешь в нём, как можешь.

Мы молча идём к выходу из парка. Правда повисла между нами тяжёлым, неудобным грузом. Она знает. Я призналась. Но граница осталась на месте. Укреплённая теперь не ложью, а клятвой.

Перед тем как разойтись, она обнимает меня, быстро, сильно.

— Береги его, — говорит она мне в ухо. — И береги себя. Если понадобится… я с тобой. Помни об этом.

Она уходит, не оглядываясь. Я стою с коляской, чувствуя, как внутри всё перевёрнуто с ног на голову. Признание принесло странное облегчение и новую, ещё более жгучую тревогу. Правда теперь живёт не только во мне. У неё есть свидетель. Хранитель. И этот хранитель — его сестра.

Я наклоняюсь к коляске. Денис просыпается, смотрит на меня своими тёмными, серьёзными глазами.

— Всё в порядке, сынок, — шепчу я, проводя пальцем по его щеке. — Мама здесь. И ничего не изменится. Никогда.

Я говорю это ему. И пытаюсь убедить в этом себя. Но где-то в глубине души я уже знаю — что-то изменилось.

Конец мая в Москве — это не весна, а внезапно нагрянувшее лето. Воздух сладковатый от цветущих каштанов и сахарной ваты. Парк Горького бурлит, как перегретый котёл. Дети визжат, музыканты орут в микрофоны, запах жареных каштанов смешивается с ароматом парфюма и пота. Ад.

Меня сюда вытащили «друзья». Вернее, деловые партнёры, которые считают, что успешному человеку положено иногда «расслабляться в народе». Они болтают о чём-то, пьют крафтовое пиво и смотрят на девушек в коротких платьях. Я стою в стороне, с бокалом тёплой минералки, и чувствую, как меня медленно тошнит от этой всеобщей, дешёвой радости.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я смотрю на экран, ожидая увидеть Альберта или очередного назойливого поставщика. Но там — Дениз. Странно. Она звонила несколько дней назад, рассказывала о своём фонде. Голос её был какой-то… сдавленный. Обеспокоенный, даже когда она говорила о успехах.

Я подношу телефон к уху, стараясь заглушить гам.

— Дениз?

— Демир, привет! Ты где? — её голос звенит, но в этом звоне слышна неестественная, форсированная бодрость.