Книга Запах маракуйи. Ты меня не найдешь, страница 108 – Татьяна Никольская

Этот танец длится до основного блюда. Пока официант не убирает тарелки с салатами. Мы — успешные бизнесмены, обсуждающие дела. Брат и сестра, нашедшие нейтральную территорию в мире цифр и контрактов.

Но когда остаёмся наедине с бокалами вина, Дениз делает первый, осторожный выпад.

— А как… лично? — спрашивает она, вращая ножку бокала. — Москва тебя не съела?

— Пока нет, — отшучиваюсь я. — Но она старается.

— Ты выглядишь уставшим, Демир.

— Все устали, сестрёнка. Это Москва.

Она смотрит на меня пристально, и под её взглядом я чувствую себя не братом, а объектом изучения.

— Ты всё ещё её ищешь? — вопрос выпадает внезапно, тихо, но с разрушительной прямотой.

Всё внутри замирает. Я беру бокал, делаю глоток. Вино кажется безвкусным.

— Нет, — отвечаю я. — Поиски… не увенчались успехом. Она не хочет, чтобы её нашли.

— А если бы нашли? — не отступает Дениз. Её тон лёгкий, любопытный, но в нём — стальная жилка. — Что бы ты сделал?

Это уже не вопрос. Это — ловушка. Проверка.

— Ничего, — говорю я, и удивляюсь, насколько это правда. — Убедился бы, что с ней всё в порядке. И… оставил бы в покое.

Дениз медленно кивает, как будто сверяет мой ответ с чем-то заранее известным. Её молчание становится многозначительным.

— Странно, — произносит она, наконец, глядя куда-то мимо меня, в ночную панораму города. — Она всегда производила впечатление очень сильной. Независимой. Не думала, что она… может так просто испариться.

В её словах нет осуждения. Есть… недоумение. Смешанное с чем-то ещё. С тревогой? С знанием?

— Люди меняются, — бормочу я банальность, чувствуя, как нарастает раздражение. Не на неё. На себя. На эту беспомощность. — Особенно когда у них есть причины.

— Причины, — повторяет она за мной, и её взгляд возвращается ко мне, острый, сканирующий. — Ты думаешь, у неё появились… серьёзные причины скрываться?

— Не знаю, Дениз, — отвечаю я. — Я перестал строить догадки. Это ведёт в никуда.

Она отступает, делает глоток вина. Но напряжение не спадает. Она что-то знает. Или подозревает. И эти странные, осторожные расспросы — не праздное любопытство. Это зондирование почвы. Она проверяет меня. На что? На опасность? На осведомлённость? На раскаяние?

— Прости, — говорит она вдруг, и её лицо смягчается, становится искренним. — Не хотела бередить. Просто… я с ней дружила. Мне тоже не по себе от этой тишины.

И в этот момент я вижу ясно. В её глазах — не просто беспокойство подруги. Там есть знание. Какое-то особенное, тяжёлое знание, которое она носит в себе и не может выдать. Оно заставляет её задавать эти вопросы, смотреть на меня с этой смесью жалости и настороженности.

Она видела её. Или говорила с ней. Или знает, где она. И знает что-то ещё. Что-то, что заставляет её молчать и в то же время мучительно пытаться понять мою реакцию.

Желание схватить её за руку и вытрясти правду почти физически. Но я сжимаю пальцы на бокале. Если я надавлю, она закроется окончательно. Я потеряю этот последний, хрупкий канал. Потому что теперь я уверен — Дениз не просто догадывается. Она находится в тихом сговоре с Катей.

— Я понимаю, — говорю я, намеренно расслабляя плечи, делая голос мягче. — И я ценю, что ты переживаешь. Но, пожалуйста… оставь это. Для твоего же спокойствия. Некоторые двери лучше не открывать.