Книга Белоснежка для босса, страница 177 – Алёна Амурская

Словно в подтверждение моих слов, на лужайке происходит удивительное.

Огромный ретривер с разбегу тормозит прямо перед креслом Елены Сергеевны, уморительно плюхается на попу и, громко пыхтя, выплевывает слюнявый красный мячик прямо ей под ноги, к самым подножкам коляски. Павлик тут же подскакивает следом, тычет пальчиком в мяч и требовательно кричит:

— Баба Лена, твоя очередь! Пинай далеко-далеко, к тем кустам!

Врачи на террасе синхронно задерживают дыхание, подавшись вперед, и я чувствую, как напрягается всё тело Батянина. Его пальцы на моей талии сжимаются так сильно, что становится почти больно, но я не издаю ни звука.

Елена Сергеевна с видимым усилием медленно переводит взгляд на свои ступни. Взгляд, который долгие годы был затуманенным и отрешенным, сейчас абсолютно ясный, сфокусированный и живой. Она сжимает бледные губы, концентрируя всю свою волю на этом единственном движении. Проходит долгая, звенящая секунда... и вдруг её правая нога еле заметно вздрагивает. А затем носок домашней туфли медленно, неуклюже, но совершенно осознанно сдвигается вперед и толкает резиновый бок мяча.

Мячик откатывается недалеко, метра на полтора, лениво шурша по траве. Но для женщины, чьи ноги двадцать лет были парализованы, этот слабый пинок — всё равно что удар олимпийского чемпиона.

Пес с радостным лаем срывается с места, и дети визжат от восторга, бросаясь вдогонку. А над лужайкой раздается звук, от которого время вокруг нас просто останавливается.

Елена Сергеевна смотрит на бегущих детей, на эту брызжущую через край жизнь, и начинает смеяться. Это тихий, немного надтреснутый, ржавый от долгого неиспользования звук. Сначала это просто глухое клокотание в груди, но с каждой секундой он набирает силу, становясь всё более звонким и искренним.

Она смеется. По-настоящему, от всей души.

Батянин долго смотрит на смеющуюся мать. Потом шумно выдыхает и вдруг, перехватив мою ладонь, властно уводит меня с шумной террасы вглубь дома. Мы идем по тихим прохладным коридорам особняка.

Я не спрашиваю, куда мы направляемся, и просто подчиняюсь его широкому шагу, чувствуя, что происходит что-то очень важное для него. Но что именно, приходится только гадать.

В итоге Батянин приводит меня в свой личный кабинет.

Здесь, в отличие от залитой светом террасы, царит густой полумрак и строгая мужская тишина. Пахнет кожей, дорогим деревом и легкой прохладой. Мы останавливаемся в самом центре комнаты, где на изящном постаменте всё так же стоит забальзамированная алая роза под тяжелым стеклянным колпаком, из-под которого откачан воздух.

Идеально сохранившийся цветок, который мать подарила ему в день страшной трагедии...

Раньше, когда я смотрела на эту инсталляцию, мне становилось жутко. Эта роза всегда казалась мне символом его искусственно замороженного мира. Памятником его чувству вины, вечному трауру и тотальной неспособности отпустить ту страшную потерю. Он хранил её в вакууме, не позволяя времени и тлену коснуться лепестков, точно так же, как хранил свою собственную душу в вакууме одиночества.

Батянин подводит меня вплотную к постаменту.

Я смотрю на его профиль и поражаюсь переменам. Он больше не смотрит на этот цветок с мрачной одержимостью, которую я видела в его глазах раньше. Его лицо расслаблено, а взгляд — спокоен, чист и светел.