Книга Белоснежка для босса, страница 134 – Алёна Амурская

Я напрягаюсь, как натянутая струна, ожидая от психопата чего угодно, но он действует с пугающе-благоговейной осторожностью. Его холодные пальцы мягко раздвигают мои спутанные волосы, а потом он наносит на ватный диск какую-то мазь с резким запахом ментола и неторопливыми движениями обрабатывает ушиб.

От его прикосновений не больно, но по моей спине бегут мурашки невольного ужаса. Слишком уж безумен контраст жестокого похитителя с нежностью медбрата, который сейчас лечит мне шишку.

Отложив ватный диск, Герман берет с туалетного столика массажную щетку.

— Расслабься, Лиза, — шепчет он, глядя на мое напряженное отражение в зеркале.

Медленно, прядь за прядью, он начинает расчесывать мои волосы ритмично-гипнотическими движениями. Щетка плавно скользит от корней к кончикам. Я вижу в зеркале его лицо: глаза полуприкрыты, на губах играет сыто-самодовольная полуулыбка.

Для него это явно не просто помощь, а настоящий акт собственничества. Мрачко упивается процессом. Ему до одури нравится осознавать, что он стоит здесь, ухаживая за женщиной своего заклятого врага, и прикасается ко мне так интимно и безнаказанно. Он словно заполняет прямо сейчас какие-то свои глубокие черные пустоты в душе, доказывая самому себе, что он заботливее, внимательнее и лучше Батянина.

— Он ведь никогда бы так не сделал, верно? — вдруг негромко нарушает тишину Герман, продолжая ритмично вести щеткой по моим волосам. Его голос звучит вкрадчиво и ядовито. — Мой высокоморальный братец Андрей — это же глыба льда. Бесчувственная, просчитывающая всё на десять ходов вперед машина. Ты думаешь, он тебя любил? Думаешь, ты для него что-то значила?.. Нет, любовь моя. Ты была просто удобным элементом его рациональной системы.

Я стискиваю зубы, глядя на него через зеркало, и молчу. Мой внутренний радар так и кричит: не перебивай, дай ему выговориться. Психопаты любят звук собственного голоса.

— Ты даже не представляешь, с каким чудовищем связалась, Лиза... - продолжает Герман, и в его голосе прорезается реальная неконтролируемая злоба. Рука с щеткой начинает двигаться чуть резче. — Ты думаешь, это я жестокий? А ты знаешь, как он отреагировал, когда наш с ним придурок-отец взорвался в машине? Когда его драгоценная мамочка превратилась в пускающий слюни овощ, а ему самому разорвало лицо до кости?.. Любой нормальный человек сломался бы! Заорал, запил, сошел бы с ума от боли... - лицо Германа в зеркале искажается от глубокой ненависти. — Но он — нет! Лежал себе в реанимации с этой кровавой раной на лице и даже не скулил. Просто тупо смотрел в потолок, как безмозглый кусок мяса. А потом вышел и преспокойно начал забирать всю корпорацию в свои руки. Ни единой слезы, Лиза! Ни капли слабости, понимаешь?! Как можно любить того, кто ничего не чувствует? Он же бесчувственный голем. С ним ты бы замерзла насмерть, гарантирую тебе!

Я слушаю этот пропитанный желчью монолог, и у меня внутри всё переворачивается.

Герман пытается очернить брата, выставить его бесчувственным монстром, но добивается абсолютно противоположного эффекта. Каждое его слово, пропитанное завистью к несгибаемой воле Андрея, лишь ярче подсвечивает истинный масштаб личности Батянина.

Мое сердце болезненно и сладко сжимается, когда я живо представляю себе того восемнадцатилетнего мальчишку, который в один день потерял отца, здоровье матери и собственное лицо, но не позволил себе сломаться. Представляю, какую адскую боль он запер внутри себя, чтобы стать каменной стеной, за которой могут спрятаться те, кто ему дорог...