Книга Я тебе не Золушка!, страница 46 – Полина Ветер

— Даже и не сомневался, что наша новая встреча произойдёт в одном из таких мест.

Он усаживается на казённый стул, пока сержант переписывает мои данные себе в протокол.

— И чем же этот бедолага тебе так не угодил, что теперь его лицо похоже на кровавую лепёшку?

— Пиздит много. — Коротко отвечаю.

В последнюю очередь сегодня мне хотелось бы встретиться с отцом. Но ему, конечно, сразу доложили, как только мою разъярённую тушу упаковали и привезли в отдел. Я даже знаю, что он специально «промариновал» меня здесь до вечера, типа в «воспитательных целях». Раньше тоже так делал.

Мой отец работает в органах, занимает не самую маленькую должность, и во времена моей бурной дикой молодости не раз вытаскивал из обезьянника своего непутёвого сына.

Я злился на него, когда они с матерью разошлись, к тому же, он всё время решал за меня: что мне делать, и как жить. Поэтому часто я вымещал свои к нему претензии различными, не совсем законными способами.

Мы с друзьями много тусили по клубам, я тратил его деньги и постоянно попадал в передряги до того, как познакомился с Янкой.

Отчасти из-за него, я оказался у Михалыча в бригаде и познакомился со Стервой. Очередная попытка отца вразумить меня и устроить на работу.

Мы давно не виделись, с того самого момента, как он вытащил меня из ментовки в последний раз, когда нас с Михой, моим товарищем, замели за пьяное вождение и сопротивление полицейским.

Тогда он сказал мне, что больше не намерен помогать и потакать моим выкрутасам.

Что ж…

Если бы не моё бешеное состояние и эта драка, вряд ли мы увиделись в ближайшие несколько лет.

— Какими судьбами? Скучно стало в кабинете сидеть, решил прогуляться? — Язвлю. Потому что настроение у меня — хуже некуда.

— Никак не перебесишься? — Спокойно отвечает он. — Я уж думал, ты повзрослел и перестал творить всякую дичь, и на тебе: мне звонят и сообщают, что какой-то «хрен в пиджаке» нехило пострадал от твоей руки.

Отец закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку неудобного стула.

— Ты хоть понимаешь, что теперь он тебя по судам затаскает? — Снова без каких-либо эмоций. — Откупиться тебе нечем, да и вряд ли получится. Такие, как он, за свою шкуру три твоих сдерут.

— Мне поровну. — Говорю то, что думаю. — Если у тебя всё, то можно мне забрать телефон и домой пойти?

Накатывает дикая усталость. Я с бомжом вонючим на одной лавке весь день просидел. Хочется в душ и отрубиться.

— Не торопись. Я тебя докину до дома.

Даже не спорю с ним.

Хоть и непонятна мне такая добродетель с его стороны.

Мне отдают телефон и бумажник. Уже собираюсь выйти из душного отдела, но отец останавливает:

— Иди хоть умойся. Мать с сестрой напугаешь видом своим. — И через короткую паузу: — Или ты к девушке?

— Нет, домой.

— Серёжа, — Обращается к сержанту. — Покажи, где тут у вас умыться можно. Я тебя в машине подожду.

Это он уже мне.

В тусклом зеркале казённого туалета вижу своё бесподобное отражение. Рубашка, бывшая когда-то белой, вся в грязи и пятнах крови. Ублюдок успел между ударами зарядить мне в нос: тот распух и светится ссадиной. Просто отличный видок. Нужно много льда и «бадяги», чтобы поправить эту опухшую рожу.

Гондона, насколько я знаю, увезли в больницу. Он был бухой и поэтому не мог полноценно отвечать на мои удары, хотя я уверен, что и трезвым вряд ли справился со мной. Такие, как он, могут только раскрывать пасть, уверенные, что их говно все обязаны слушать.