Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 72 – Алексей Хренов

— So, you are one of the Soviet pilots, Mr… Khrenov?

Лёха напряг извилины на предмет английского языка и почему-то выдал:

— Натюрлих! — и даже с трудом не сумел задавить внутри рвущееся наружу продолжение: — Маргарита Пал-лна.

Чем заставил глаза госпожи начальницы заметно увеличиться в размере.

В итоге они перешли на английский. Она говорила мягко, с лёгким придыханием, но так, что каждое слово ложилось на кожу, как горячее масло. Минуту-другую расспрашивала про героизм советских авиаторов, про дух дружбы и борьбу с фашизмом, потом — встала и подошла ближе.

Ну… наверное, ещё прилично ближе, но до неприлично ближе оставались уже совсем какие-то сантиметры.

Госпожа Сун наклонилась, её шёлк прошуршал, будто выстрел, а дыхание коснулось щеки.

Лёха, привыкший к виражам и перегрузкам, а не к таким дипломатическим атакам, понял — ему улыбается своим цветным глазом самая настоящая за… что ситуация выходит из-под контроля.

И тут Лёху передёрнуло от одного воспоминания.

Конец мая 1938 года. Центр Ханькоу.

Однажды, проезжая мимо городского центра, он заметил странный монумент — каменный постамент с двумя плоскими плитами сверху, каждая сантиметров по пять толщиной и сантиметров тридцать — сорок в диаметре.

— Что за фигня? — спросил он у Чжана, сидевшего рядом. — Похоже на напольные весы эпохи неолита.

— Это памьтник сямейный ценность. — уклончиво ответил Чжан.

— Странные у вас ценности, — пробормотал Лёха, перепрыгивая через борт машины.

Чжан вздохнул и, как это у него бывало, расплылся в рассуждения о древних традициях, когда закон и мораль были едины, а честь семьи весила дороже головы.

— Это, — пояснил он наконец, — остался со сталых влемён, ешчо до Леспублика. Когда ловили муш с не его жена…

— Ну и что, на кол его сажали? — хмыкнул Лёха, скосив глаза на мрачный постамент.

— Зачем на кол? — искренне удивился Чжан. — Он же тогда… ну… не смочь жить уже.

Он осёкся, покачал головой и задумался, глядя куда-то поверх своих ботинок.

— Нет, даже если ловили муш с не его муш… то есть, если и наоболот… — Чжан начал путаться в логике последовательностей развратов, — нет. Плости Лё-ха, я не знаю точно… но, навеьно, тоже не на кол.

Чжан ещё секунду пытался сообразить, потом медленно кивнул, как человек, постигший высшую китайскую мудрость.

— Нет, навеьно, тоже тут на камни такой безоблазий делать, — наконец пришёл он к выводу. — Нишний камень клали под, а велхний — над… э-э… яйцо… яйцы плеступник. Потом специально обученный человек, синьшу, — это вроде палача, — со всей сила била по велхнему камню такой большой делевянный молоток.

Он сказал это совершенно спокойно, будто рассказывал о какой-то сельской ярмарке.

— … и вот так, — закончил Чжан, и тут его мысль мигрировала в направлении, почему в Китае такие крепкие семьи и откуда у китайцев столько любви к детям.

Лёха медленно повернулся к нему, сглотнул и сказал:

— Да уж… после такого шоу действительно начнешь ценить семейные ценности. Проще сразу на узел завязать, чем жениться.

Конец мая 1938 года. Командование Воздушных сил Китайской Республики, набережная Ханькоу.

И тут наш герой чихнул. Громко, от души, на всю комнату. То ли аллергия на всяческие благовония и притирания, то ли высшие силы вовремя вмешались.

Она вздрогнула, отпрянула и расхохоталась, произнеся по-китайски что-то про «русские микробы», а затем велела подать пропуск — свёрток из тончайшего шёлка.